Я снова приехала раньше, на этот раз на полтора часа. Полтора часа – ерунда. Мне не жалко времени в клинике. В клинике мне просто хорошо. Подходит врач.

– Сегодня что, опять среда? Только ведь недавно виделись. Я по тебе дни недели определяю: если Соня сидит здесь – значит, среда.

– Да, Анна Александровна, сегодня среда.

Я люблю среду. Среда – мой любимый день. Среда – всегда праздник. Я прихожу на группу и индивидуальную консультацию. Провожу в клинике четыре часа.

– Анна Александровна, хотите хорошую новость?

– Про книгу? Я знаю.

– Нет. У меня восстановились месячные!

Я хочу сказать, что это и её заслуга, но она меня опережает:

– И как тебе с этим?

К такому вопросу я была не готова. Я думала, она обрадуется, как это сделал психиатр. «Что же ты сразу не сказала?» – спросил он и заулыбался. Я в первый раз видела, как он улыбается. Это многого стоит. Я не была рада месячным. С ними я – обычный человек, обычная смертная женщина. В моих планах не было вновь стать обычной, но я подумала, что ради его улыбки это того стоит.

Анну Александровну не обманешь. Она знает, что я не рада.

– Ну, так себе, – ответила я, заламывая руки.

– А с едой у тебя как, наладилось?

– Не совсем.

– Вот когда наладится, тогда пойдём в ресторан и поговорим и о менструашках, и обо всём, о чём хочешь, – сказала она и пошла спасать мир.

Я ещё долго смотрела вслед её удаляющейся фигуре и мечтала, что когда-нибудь мы разделим на двоих большой кусок шоколадного торта, съедим по вкуснейшему ванильному мороженому.

– Ну что, как ваши дела? – спрашивает психолог.

– Мой внутренний анорексик укрепился.

– Гад какой!

Мы обе смеёмся. Мне радостно, когда удаётся вызвать у неё улыбку. Но в каждой шутке, как говорится, только доля шутки. Он не только укрепился, он расправил плечи. Похрустывал костяшками, готовясь к драке. Я повторяла за ним, как капризный ребёнок:

– Всё, я сдаюсь, нет в вашей здоровой жизни ничего интересного. Раньше меня хотя бы отражение в зеркале радовало, а теперь – ничего.

А психолог отвечала:

– Будет. Будет. Будет радовать. Надо подождать.

Довериться и подождать.

Ремиссия – это слово такое объёмное, такое основательное, слишком основательное для меня. Я не могла к нему привыкнуть. Меня прожигал стыд, когда я примеряла на себя фразу «у меня ремиссия». Не из-за того, что это не совсем правда, а потому, что я предавала Ану.

На какой-то краткий миг, который убедил меня лечь в стационар, я поверила, что излечение возможно. Пятьдесят процентов случаев удачного ухода в ремиссию из анорексии. Статистика показывает, что шансы у нас – у меня и Аны – равные. Сейчас я признаюсь, что никогда в него не верила. Я не верила, что эта болезнь лечится. Точнее, верила, что она не лечится. Пустив её в себя однажды, уже не сможешь от неё освободиться.

Когда я только начала болеть, даже врачи не верили в эту болезнь или ничего не знали про неё. Ещё не было клиник, которые лечили бы расстройства пищевого поведения.

– Тебе надо просто нормально поесть, – говорили мне. – Хватит страдать ерундой. Просто поешь, и всё пройдет.

И они были по-своему правы. От анорексии одно лекарство – еда. Но самое сложное в борьбе с анорексией – это мотивация. Захотеть вылечиться и поверить, что это возможно. Это вовсе не так просто, как может звучать.

– Мне кажется, что я хочу болеть. Мне нравится болеть, – говорю я психологу.

Это капитуляция. Огромные горячие слёзы скатываются по щекам, и я радуюсь, что ещё могу плакать. Моя здоровая часть плачет. Слёзы – это извинение за то, что я такая безнадёжная пациентка. Психолог столько для меня делает. А я прямо сейчас, произнеся наконец слова, которые рвались наружу, – «я хочу болеть!» – снова обретаю весь тот мир, который у меня отобрали.

Я испытываю облегчение, как от возвращения домой после длительного отпуска или командировки. В здоровой жизни я чувствовала себя незваным гостем. Не хватало какой-то одной важной части. Самой важной несущей стены.

Я весила 47 килограммов, когда выписывалась из стационара и считала, что жизнь окончена – отныне только боль существования. Теперь я вешу 55 и со слезами вспоминаю то счастливое время, когда весила на восемь килограммов меньше.

Я уже пересекла половину пути, а затем внезапно осознала, что ехала не в ту сторону. С удивлением понимаю, что всё это время, не сознавая её постоянного присутствия, жила надеждой, что когда-нибудь снова смогу похудеть. Цифра на весах окончательно уничтожает всякую надежду. Меня одолевает полный, всеобъемлющий страх и отчаяние. Сейчас у меня уже не осталось на это сил. Я закончилась.

Я ждала консультацию, когда слева от меня легла тень. Я подняла голову и увидела фигуру в конце коридора. Она закрывала собой весь проход. Её растопыренные ноги и руки устрашали. Она пошла, и, казалось, от неё исходят волны ярости. Я старалась не смотреть на неё, но не могла оторвать взгляд. Медленно, маленькими шагами, переваливаясь с бока на бок, она направилась в мою сторону.

За то время, что она поравнялась с кабинетом врача, я успела рассмотреть её, привыкнуть к её виду и прийти к мысли, что мы не так уж и отличаемся, что мы в одной весовой категории. Ну и что, что она весит в четыре раза больше меня? Я была уверена, что выгляжу примерно также.

До скольких бы килограммов ты ни похудела, ты не сможешь сохранить вес. Однажды меня разнесёт до двухсот килограммов плюс. Я знала это всегда. Об этом я и рассказала своему психологу. Она внимательно меня выслушала, но не удивилась. В её глазах стояла печаль то ли за меня, то ли за ту девушку.

Я плачу. Думала, выплакала уже всё, но нет.

– Что сейчас с вами происходит? Вы боитесь? – спрашивает она.

Я чувствую, как мои брови хмуро сдвигаются к переносице. Глотаю вставший в горле комок и пытаюсь пожать плечами.

– Я боюсь, что никогда не смогу похудеть. У меня больше нет сил. Я закончилась.

– Это страх. Да, вы очень боитесь. Но выход есть. Знаете какой?

– Какой?

– Нужно идти в свой страх. Только так. Я понимаю, страшно, но надо идти туда.

Я смогла вообразить выход. Заманчиво и страшно – так бывает, когда стоишь у глубокой пропасти. Я должна его найти. Я повторяла попытки найти выход. И снова застревала. И снова повторяла.

Пироги с котятами

Может ли любовь излечить от анорексии? Когда-то я верила, что может. Истории некоторых девушек с РПП подтверждали это. Может быть, и может. Но это не универсальное и не слишком надёжное средство, как менять одну зависимость на другую.

Теперь мне есть с кем смотреть кино, но это мало что меняет. Нас всё ещё трое. Я, он и Ана. Увы, Ана заняла слишком много места в моём израненном сердце. Она всегда наготове и, как только в отношениях мелькает малейшая напряжённость, перетягивает всё внимание на себя.

Я объясняю своему партнёру, что мы, русские, любим страдать. Находим в страдании удовольствие. Делаем страдание смыслом жизни. Он искренне недоумевает. Он приехал из страны, где времена года делятся на сухой и дождливый сезоны, из страны с выходом к морю, из страны, на территории которой говорят более чем на 250 языках. Мы для него пришельцы, но он думает, что русские – хорошие люди. Хорошие люди, которые слишком любят экстрим. «Неужели ты тоже любишь страдать?» – удивляется он. «Особенно я», – отвечаю слишком поспешно.

Он чувствует, что со мной что-то не так, но я не могу ему рассказать, что уже несколько дней срываюсь. Он и ведать не ведает, что я творю, пока он не видит. Пересказывать ему приступы было бы слишком жутко и стыдно. Но страшнее всего то, что он увидит, какая я неуверенная. Не такая классная, как он себе представляет. Но он в полной мере заслуживает тех усилий, которые я прикладываю, чтобы не тревожить его понапрасну. В конце концов я признаюсь ему, что чувствую себя слишком большой. Он это как будто игнорирует, но мне становится легче. Среди ночи я теснее прижимаюсь к его телу. Обнимаю с таким неожиданным пылом, что из него вырывается воздух. Лепечу его имя и так тихо, чтобы он не расслышал, прошу: «Спаси меня, спаси меня от меня самой. Спаси меня от Аны».

Когда я сказала ему, что у меня eating disorder[14], и спросила, знает ли он, что это такое, он ответил, что знает про пищевую аллергию. Нет, это не аллергия, сказала я раздражённо. Как объяснить человеку, который думает, что РПП – это аллергия, что такое РПП на самом деле? Никак, никак ты ему это не объяснишь и уже жалеешь о заданном вопросе, потому что лучше для него и не знать вовсе.

Мне хотелось, чтобы он искал информацию по теме. Я представляла, как он читает страшные статьи про анорексию и ужасается. Проникается большим пониманием. Представляла, как его прекрасные тёмные глаза с красными прожилками распахиваются, ресницы взлетают и трепыхаются. Руки потеют, прокручивая колесико мышки.

Бог знает, что он думает, когда я говорю «моё расстройство». Когда говорю, что поем позже, он думает, что я поем, когда проголодаюсь. Я думаю, что больше не буду есть никогда. Это не обман. Если бы только я могла не есть.

Я снова плачу на консультации с психотерапевтом, когда она спрашивает: «Как вам сейчас с собой, лучше?» Лицо сводит судорогой. Нет, мне не лучше с собой. Я снова становлюсь прозрачной, словно туман. Чувствую себя мелкой и злой, как пыль с обочины МКАДа.