Агнес моргает.
– Подчинение, госпожа Брандт, всегда вознаграждается сторицей.
Нелла инстинктивно отказывается развивать эту чрезмерно личную тему. Разочарованная наступившей тишиной, Агнес выпрямляется.
– Надеюсь, ваш муж нас не подведет. Получим ли мы новую партию, еще неизвестно. Погода в Суринаме не всегда благоприятствует, да и чужеземцы постоянно нападают на папину, то есть нашу, плантацию. Этот урожай может оказаться единственным за многие годы.
– Разумеется. Ваше доверие для нас большая честь.
Агнес смягчается.
– Вы бывали в конторе мужа?
– Ни разу.
– А я часто наведываюсь в ратушу. Франсу приятно. И мое сердце трепещет при виде его мастерства в государственных делах. Он исключительный человек… А скажите, Марин уже потчевала вас селедкой?
– Мы…
– Селедка, одна селедка и неизменно черные платья! – Агнес прижимает руку к сердцу, закрывая глаза. – Но Господь видит нашу суть. Вот здесь!
– Я…
– Вы не находите, что у Марин нездоровый вид? – Агнес распахивает глаза, вновь притворяясь озабоченной.
Нелла не знает, что сказать, устав от постоянно меняющей русло беседы.
– Она всегда была среди нас самой крепкой, – замечает Агнес с легким презрением.
Лай Резеки спасает Неллу от необходимости отвечать.
– А! – произносит гостья, поправляя платье. – Наконец-то – ваш муж!
Ужин
Ужин
Трапеза, несмотря на голод Неллы и кулинарный талант Корнелии, превращается в муку. Агнес осушает три бокала рейнского и болтает о пасторе Пелликорне, его великолепных проповедях и благочестии, о важности испытывать благодарность… А что сталось с теми воришками? Она видела, как их, с отрубленными руками, выпускали из
– Что такое
– Мужская тюрьма. Порочных женщин отправляют в
Марин почти не говорит, бросая взгляды на брата, который вместе с Агнес осушает бокал за бокалом, а затем, не успевает Корнелия убрать первое блюдо, опрокидывает в себя еще один.
Хотя держится Йоханнес спокойно, взгляд у него стеклянный. Он сосредоточенно рассматривает тарелку и вонзает вилку в голубятину под имбирным соусом. Агнес продолжает молоть всякий вздор, и в разговор вступает Мерманс, пытаясь произвести впечатление познаниями в торговле. Он говорит о тростниковом соке, о добыче меди, о сахаре и о том, насколько сурово надо наказывать раба. Йоханнес свирепо жует морковь. На его загорелом лице серебрится щетина.
Наконец с пирогом и сливками расправились, трапеза подходит к концу, и избегать цели визита более невозможно. Повинуясь кивку Марин, Корнелия осторожно, точно новорожденного младенца, вносит на фарфоровом блюде сахарную голову. За нею следует Отто с ложками.
Нелла рассматривает блестящий, плотно спрессованный конус длиной с предплечье.
– Половина урожая рафинировалась в Суринаме, – поясняет Мерманс. – Остальное – в Амстердаме.
Йоханнес раздает ложки.
– Корнелия, Отто, вы тоже попробуйте. Как знатоки.
Ноздри Агнес возмущенно раздуваются, она поджимает губы. Корнелия опасливо берет ложку и передает другую Отто. Йоханнес, вооружившись пружинным ножиком, встает, чтобы сделать первый надрез, но тут поднимается с кресла Мерманс и вынимает из-за пояса кинжал.
– Позвольте мне, – говорит он.
Йоханнес с улыбкой садится. Руки Марин неподвижно покоятся на скатерти.
К основанию сахарной головы ложится первая витая стружка, и Мерманс церемонно протягивает ее жене.
– Тебе, дорогая!
Агнес лучится от удовольствия.
Франс оделяет и остальных, оставляя Йоханнеса и Отто напоследок.
–
Сладкий завиток тает у Неллы на языке, гранулы мгновенно растворяются, оставляя привкус ванили. До чего вкусно! Марин стискивает ложку, не глядя отправляет сахар в едва приоткрытый рот и быстро глотает.
– Исключительно! – произносит Марин, натянуто улыбаясь.
– Еще? – спрашивает Агнес.
– Что скажешь, Корнелия? – перебивает Йоханнес.
Марин предостерегающе смотрит на служанку.
– Очень хороший сахар, мой господин. Восхитительный!
Нелла впервые видит Корнелию столь робкой.
– А ты, Отто?
– Хвала Всевышнему, Брандт, этот сахар должен нас обогатить! – вмешивается Агнес.
Йоханнес с улыбкой берет вторую блестящую стружку. Отто деликатными, скупыми движениями вытирает рот.
– Когда в Венецию? – допытывается Мерманс. – Палаццо да гондолы… Твой дом родной.
Марин, которая занималась второй порцией сахара, кладет ложку.
– В Венецию?
– Что такое гондола, дорогой? – осоловело спрашивает Агнес. Ее глаза блестят от рейнского вина и желания быть любимой.
– А-а.
– В этом месяце. Может, присоединишься, Франс? А, забыл! – Йоханнес поднимает палец. – Твоя морская болезнь.
Мерманс фыркает:
– Мало кто ею не страдает.
– Справедливо. – Йоханнес осушает бокал. – Но всегда найдутся те, кому качка не страшна.
Марин встает из-за стола.
– Петронелла, сыграй нам на лютне!
– На лютне? – Вспоминая, как золовка запретила ей трогать инструмент, Нелла не в силах скрыть изумления.
– Именно так.
В третий раз за вечер их глаза встречаются, и Нелла, видя усталость на ее лице, воздерживается от протестов.
– Разумеется, Марин. Разумеется.
* * *
Играть на лютне – удовольствие, однако еще приятнее перебирать пальцами наспех настроенные струны и видеть лица рассевшихся подковой благодарных слушателей – в кои-то веки Нелла в центре внимания! Послушать пришли даже Отто и Корнелия.
Уменьшившаяся в размере сахарная голова снова перекочевала в мешочек Агнес. Тишину нарушает лишь незамысловатая мелодия горькой песни об утраченной любви. Йоханнес смотрит на молодую жену почти с гордостью. Марин вперила взгляд в огонь, Агнес кивает не в такт, а ее муж беспокойно ерзает в кресле.
Вскоре Мермансы откланиваются, обещая в ноябре еще раз поговорить с Йоханнесом по поводу сахара. Закрыв дверь, Марин вздыхает.
– Ушли, слава богу!.. Утром закончишь, – обращается она к Корнелии, которая почти не верит в свое счастье – не придется всю ночь мыть посуду.
Развеселившись после своего триумфа, Нелла с лютней в руках прислонилась к окну и наблюдает, как Агнес и Франс спускаются с крыльца.
– Черепаховая отделка! – Агнес или не соизволит, или, опьяненная вином, просто не может говорить тихо. – С оловянными прожилками!
– Тише.
– Какой странный свадебный подарок! Этих великих не поймешь! Мы купим мне такой же, Франс, даже лучше! Скоро будут деньги.
– Не стал бы я называть Йоханнеса великим…
– Хвала Всевышнему, ты видел, какое у Марин было лицо, когда она пробовала сахар? Сколько я этого ждала! Франси, Господь милостив…
– Да придержи ты свой несносный язык!
Агнес наконец замолкает, и тишина больше не нарушается.
Покинутая
Покинутая
К тому времени, как Нелла встала, Корнелия уже затопила камин. Нелла одевается сама. Корнелия, разумеется, заточила бы ее в китовый ус, но она решает обойтись рубахой и простым корсажем.
– Почты нет?
– Нет, моя госпожа. – В голосе Отто сквозит облегчение.
Слова Агнес все еще звучат у нее в ушах. «Франсу приятно»… Хотя игра на лютне и поддержала ее дух, в целом вечер оставил послевкусие неудовлетворенности.
У Неллы нет желания в чем бы то ни было подражать Агнес, и все-таки эта женщина знает о семейной жизни больше, чем кто-либо в этом доме. Нужно хвалить Йоханнеса при людях, думает Нелла. Тогда он, возможно, вскоре ответит мне тем же. Она решает устроить ему сюрприз – навестить его в конторе, а после сходить к дому с солнцем. Если Рябая Рожа не околачивается вокруг, загадочная незнакомка, быть может, согласится поговорить.
Хотя комнаты снова обрели безупречный вид, дом притих, будто выбился из сил после битвы. Дверь кабинета отворена, и Нелле видны карты и раскиданные по полу бумаги.
Она бредет в столовую и, завидев Марин, изумленно останавливается. Золовка запахивает капот, под которым надеты только рубаха и юбка. Светло-каштановые волосы, источающие слабый аромат мускатного ореха, свободно рассыпались по плечам. Словно видишь Марин сквозь волшебное стекло, которое смягчает краски и делает их более глубокими.
– Йоханнес уже ушел на Хогстратен? – спрашивает Нелла.
Отто наливает кофе, терпкий запах будоражит чувства. С кофейника падают и растекаются по скатерти две капли, словно необитаемые острова на карте. Отто сосредоточенно их разглядывает.
– А в чем дело? – осведомляется Марин.
– Хотела спросить его, где Берген.
– В Норвегии, Петронелла. Не мешай ему.
– Но…
– На что тебе сдался Берген? Там всего-навсего торгуют рыбой.
В передней Корнелия, склонив голову, прилежно подметает пол. Отто спускается на кухню, оставляя после себя кофейный дух. В окна просачивается слабый свет октябрьского дня. Сальные свечи уже вернулись из вчерашней ссылки. Нелла отодвигает засов. В дом врывается воздух с улицы.