– Только восемь часов, моя госпожа, – говорит Корнелия, высоко подняв голову и держа метлу, словно копье. – Куда вы в такую рань?

– По делам.

В Нелле вскипает возмущение. Она снова чувствует себя в тюрьме – робкое ощущение силы, которое придала ей игра на лютне, уже испарилось.

– У знатных дам не бывает дел, моя госпожа. Они должны знать свое место.

Это пощечина. Ни одна служанка в Ассенделфте не посмела бы так возмутительно себя вести.

– Не ходите! – почти в отчаянии просит Корнелия.

Нелла отворачивается от ее пристального взгляда и коптящих свечей и вдыхает воздух улиц.

– Не знаю, куда вы там собрались, только одной нельзя, – уже мягче произносит горничная, касаясь руки Неллы. – Я просто…

– В отличие от тебя, Корнелия, я могу идти куда вздумается!

* * *

Любопытно посмотреть на мужа в его конторе, увидеть, как он упрочивает их богатство. Это позволит лучше его понять. Нелла сворачивает на Кловенирсбургвал. Отсюда уже чувствуется запах моря, и в отдалении высятся мачты больших кораблей. Шагая вдоль канала, она даже раздумывает, не показать ли Йоханнесу миниатюрные фигурки его любимых собак. Ему, конечно же, будет приятно.

Она проходит в главную арку здания ВОК на Хогстратен, мимо арсенала, где хранятся, разложенные по размерам, щиты и нагрудники. Здесь центр всего города, а кто-то даже скажет – всей Республики. Отец говорил, что Амстердам финансирует половину военного бюджета страны. К подозрительности, вызванной богатством и властью этого города, в его голосе примешивалась печальная нотка благоговейного трепета.

Нелла проходит по периметру первого внутреннего двора. От повторяющегося рисунка кирпичной кладки рябит в глазах. В дальнем углу разговаривают двое мужчин, и когда женщина проходит мимо, они отвешивают низкий поклон и с любопытством ее разглядывают. Она приседает.

– Дама! Вот так дела! – удивляется один.

– Обычно они захаживают сюда только ночью, – подхватывает его приятель, – благоухая ванильным мускусом!

– Мне нужен Йоханнес Брандт, – сдержанно отвечает Нелла, смущаясь от намеков.

Лоб второго покрыт россыпью красных прыщиков. Он совсем еще мальчик. Господь явно перестарался со своей кистью.

Мужчины переглядываются.

– Через вон ту арку в следующий двор. Последняя дверь налево, – отвечает первый и добавляет: – Посторонним туда нельзя. Особенно женщинам.

Нелла чувствует спиной их взгляд. Постучав в указанную дверь и не получив ответа, она нетерпеливо ее распахивает. В комнате сыро. Соль с моря въелась в стены и скудную мебель. Нелла идет к винтовой лестнице на другом конце и начинает взбираться все выше и выше, пока не оказывается в длинном и менее влажном коридоре.

– Йоханнес!

Вечно я его зову. Вечно жду под дверью.

Нелла бежит к высокой дубовой двери, быстроногая, словно кошка, и ее радость растет при мысли о том, как он сейчас удивится.

Ручка поддается не сразу. Нелла надавливает со всей силы и… Мужнино имя застревает у нее в горле.

Йоханнес с закрытыми глазами раскинулся на ложе. Нагой, совершенно нагой и недвижимый из-за нависшей над его чреслами головы в черных кудрях!

Нелла замечает, что голова двигается, вверх-вниз, вверх-вниз, и что приделана она к телу, поджарому торсу. Кто-то стоит там на коленях, полускрытый ложем.[8]

Глаза Йоханнеса распахиваются от хлопнувшей двери и при виде жены округляются от ужаса. Он пытается сесть. Голова в кудрях приподнимается. Джек Филипс! Рот на бледном лице открыт, в глазах – смятение. Он распрямляется, и полный ужаса взгляд Неллы падает на его обнаженную грудь.

Двигаясь медленно, словно под водой, Йоханнес даже не прикрывается. Быть может, просто не в силах. Теперь его червячок – корабельная мачта, прямой, красный, как сырое мясо, и блестящий от влаги. Он отталкивает Джека и поднимается, словно вальяжный куртизан в будуаре. По сравнению с этим мальчишкой у него такая волосатая грудь.

Тусклый свет дня освещает ужасную сцену.

– Нелла! – бормочет Йоханнес. – Ты не должна… Ты…

Она почти его не слышит. Чары рассеиваются, когда Джек швыряет Йоханнесу рубаху. Они неуклюже одеваются – шарят руками, ногами, оба неловкие, перепуганные, и, глядя на этот торопливый танец, Нелла медленно оседает на пол. Наконец мужу удается встать. Он протягивает руку – к ней, Джеку или к одежде, сказать трудно. Он словно хватается за невидимые веревки. А рядом, запустив пятерню в волосы, – полуголый Джек из Бермондзи. Ухмыляется, морщится или все сразу? Этот вопрос умирает в реве ее мыслей, и руки Неллы взмывают к глазам.

Последнее, что она видит, – член Йоханнеса, обвисший, длинный и темный.

Тишина стучит у Неллы в ушах, сердце взрывается болью. Унижение разрастается тысячами черных спор, и боль, прятавшаяся внутри, наконец обретает голос.

Она не знает, слышит ли он ее, выговариваются ли слова…

– Идиотка, идиотка, идиотка! – шепчет она, зажмурившись.

Ноги налиты свинцом, кожа пылает, тело тяжелое, словно мельничный жернов. Она чувствует, как ее приподнимают мужские руки, и, бессильно склонив голову, видит пять пальцев на ноге Йоханнеса. Впервые со щипка Марин кто-то до нее дотронулся.

– Нелла! – произносит знакомый голос.

Корнелия. Нелла позволяет вывести себя из комнаты. Служанка влечет ее по бесконечному коридору, словно они вдвоем спасаются от набегающей волны.

Йоханнес выкрикивает ее имя. Нелла слышит, но не может ответить. Если бы и могла, то захотела ли бы? Губы не шевелятся. Слова застревают на языке.

Корнелия спускается с ней по последним ступенькам, приказывает передвигать ноги.

– Господи Иисусе, моя госпожа! Идите же, ну идите, нужно как-то доставить вас домой!

Они проходят мимо мужчин во дворе. Корнелия загораживает хозяйку, чтобы они не поняли по ее лицу, какая разразилась катастрофа.

На Кловенирсбургвал горе Неллы вспыхивает с новой силой. Корнелия зажимает ей рот рукой, ибо на этих узких улочках крик привлечет слишком много непрошеного внимания.

Наконец дома. Дверь распахивается словно сама собой, но в тени передней их поджидают Марин и Отто. Пряча лицо, она позволяет Корнелии быть своим щитом и при ее помощи поднимается наверх. Забирается на кровать и натягивает брачные простыни, захлебываясь слезами.

Откуда-то из самого ее нутра вырывается вой – вопль, который вспарывает воздух.

Кто-то снова и снова гладит ее по лбу, поддерживает, заставляет что-то выпить. Вопль постепенно затихает. Отто, Марин и Корнелия, точно волхвы над яслями, склоняют над ней луноподобные озабоченные лица.

Со мной что-то не так, думает Нелла. Идиотка! Я не должна была…

Лица растворяются, обнаженное тело мужа исчезает в мрачном омуте, и Нелла проваливается во тьму.

Часть вторая Ноябрь, 1686

Часть вторая

Ноябрь, 1686

Течет ли из одного отверстия источника сладкая и горькая вода?

Наружу

Наружу

Ноздри щекочет сладкий аппетитный запах. Нелла открывает глаза и видит на краю кровати задумчивую Марин с тарелкой вафель на коленях. Застигнутая врасплох, золовка выглядит непривычно мягкой: серые глаза полуприкрыты, рот сложен в печальную линию. Семь дней она приходила посидеть с больной, и всякий раз Нелла притворялась спящей.

Мысли о Йоханнесе и Джеке Филипсе, точно бьющий крыльями мотылек, целыми днями звенели в ее голове. Силой собственной воли Нелла сделала мотылька бескрылым – оглушила и искалечила. Но не избавилась от него.

Я не способна жить в Амстердаме, думает Нелла, мечтая оказаться далеко-далеко. Я как ребенок, обремененный тяготами восьмидесятилетней старухи. Словно вся жизнь обрушилась на меня разом, и я тону в море догадок без всякой надежды его вычерпать. Как глупо было воображать, что смогу сделать Амстердам своим, что когда-нибудь сравняюсь с Йоханнесом Брандтом! Я сама лишила себя крыльев. Я потеряла достоинство.

В углу маячит необитаемый кукольный дом. Кто-то отдернул шторы, и в лучах солнца кажется, будто он увеличивается в размерах. Марин тоже обращает на него внимание – ставит тарелку с вафлями на пол, медленно подходит и запускает руку в миниатюрную гостиную. Вытащив колыбельку, качает ее на ладони.

– Не трогай, – выпаливает Нелла. Первые ее слова за неделю. – Это не твое.

Марин вздрагивает и ставит колыбель обратно.

– Принесла тебе вафли с розовой водой, корицей и имбирем. У Корнелии новая вафельница.

Нелла гадает, чем Корнелия ее заслужила. За каминной решеткой ярко и весело пылает огонь. Зима на дворе по-настоящему вступила в свои права.

– Ты, помнится, говорила, что пустой желудок для души полезнее, – огрызается Нелла, хотя все эти дни принимала сыр и тушенные с мясом овощи, которые оставляла под дверью Корнелия. Внутри закипают и рвутся наружу горькие обвинения.

– Поешь, пожалуйста.

Нелла берет делфтскую тарелку с узором из цветов и замысловатых листьев. Марин взбивает подушки. В золотистых, идеально хрустящих вафлях розовый дух смешивается с согревающим имбирем. Словно чувствуя невольное удовольствие хозяйки, Пибо весело клекочет.

Интересно, как поведет себя Марин, когда я ей расскажу?

– Может, хочешь встать? – Марин говорит как королева, заводящая дружбу с крестьянкой.

Нелла указывает на кукольный дом:

– Полагаю, ты была бы рада увидеть меня там.

– О чем ты?

– Моя жизнь здесь окончена.

Золовка каменеет, а Нелла отпихивает тарелку с недоеденными вафлями.