Нелла слушает ритм воцарившейся тишины.

– Как же ты слеп! – говорит наконец Марин, сдерживая ярость. – Почему на складе безопаснее, чем дома? У нашей семьи не должно быть с ним никаких дел. Что, если Петронелла скажет матери? Или бургомистрам?

– У Неллы есть сердце…

– …о существовании которого ты не вспоминаешь!

– Неправда! Я купил кукольный дом, платья, взял ее на прием. Что еще?

– Ты знаешь что!

Наступает долгая пауза.

– Я полагаю, – говорит Йоханнес, – она и есть недостающее звено в нашей головоломке.

– Звено, которое ты вот-вот потеряешь. Боже, что ты натворил! Как можно быть таким равнодушным?

– Я? От твоего лицемерия дух захватывает, Марин. Я еще в августе предупреждал тебя, что не могу…

– А я предупреждала, что если не порвешь с Джеком, произойдет катастрофа.

Не в силах больше слушать, Нелла возвращается к лестнице и берет клетку. Спускаясь по лестнице, она вдруг сознает, что никогда еще у нее не было столько власти. И никогда она так не боялась… Она представляет, как Йоханнес исчезает под водой, его искаженные черты и волосы словно извивающиеся серые водоросли. Многие годы эту семью защищали толстые стены и тяжелая парадная дверь, но они отворили ее и впустили Неллу, и вот что получилось. «Мы не любим предателей», – сказала как-то Марин. Есть в этом доме странное единство, круговая порука. И Нелла тоже наполовину Брандт, хотя еще не поняла, на чьей она стороне.

На последней ступеньке она садится. Пибо послушно держится лапками за жердочку. Нелла дергает дверцу, и та, тихо скрипнув, открывается. Попугайчик изумленно подпрыгивает и с любопытством наклоняет голову, глядя на хозяйку глазами-бусинками.

Сначала он не решается вылететь, потом набирается смелости, выпархивает и кружит по гигантской передней, взмывая выше и выше, стремглав падая вниз, хлопая крыльями и то и дело гадя на пол. Молодец, думает Нелла. Давай, заляпай дерьмом эти окаянные плиты!

Из приоткрытого окна тянет стужей. Попугайчик весело порхает туда-сюда. Взмах его крыльев точно шелест бумаги. Слышно, как он садится на балку под потолком, недоступный взгляду хозяйки.

Женщины в Ассенделфте слишком быстро отправлялись на церковное кладбище. Но что бы ни говорила мать, Нелла всегда думала, что однажды у нее будет ребенок. Она дотрагивается до своего тела, представляя вздутый живот, шар из плоти с младенцем внутри. Строй жизни этого дома не только противоречит здравому смыслу, но и требует постоянного упражнения в притворстве. Кто она теперь?

– Есть хотите?

Из-за лестницы выходит Корнелия, бледная и озабоченная. Нелла вздрагивает. Бессмысленно утруждать себя вопросом, что служанка здесь делает. В этом доме нигде нет покоя, за тобой обязательно следят. И разве она сама ведет себя иначе? Не прислушивается к шагам, хлопанью дверей, торопливому шепоту…

– Не хочу.

Вообще-то она не раздумывая съела бы сейчас все блюда с того приема в Гильдии – уплела бы до последней крошки, чтобы ощутить в теле хоть какой-то вес.

– Оставите его тут летать? – Корнелия указывает на мелькнувшую на мгновение и тут же скрывшуюся в тени зеленую птичку.

– Да. Он ждал этого с самого первого дня.

Нелла наклоняется вперед, а горничная приседает и кладет обе руки ей на колени.

– Это теперь и ваш дом, госпожа.

– Как такое скопище секретов можно называть домом?

– Секрет здесь только один. Если, конечно, у вас нет второго.

– Нет… – Нелла вспоминает миниатюристку.

– Что вам Ассенделфт, моя госпожа? Вы о нем и не говорите. Значит, не скучаете!

– А никто меня не спрашивает! Разве что Агнес…

– Сколько я слышала, там больше коров, чем людей.

– Корнелия!

Нелла смягчается и нервно хихикает, размышляя, как далеки теперь детские воспоминания: ветхий дом, озеро… И все-таки окружающим не следовало бы отзываться о ее прошлом с такой бесцеремонностью. Я могу вернуться, думает она. Мама в конце концов меня простит, особенно узнав правду. Йоханнес не откажется от тайных встреч с Джеком. Что ему разоблачение и вечное проклятие? Они блекнут перед лицом его желаний… А я останусь ни с чем. Никакой надежды на материнство, доверительные ночные разговоры, никакого хозяйства, кроме кукольного дома, в котором не поселится ни одна живая душа.

Тем не менее, рассуждает про себя Нелла, записка гласит: «Сквозь тернии в жизнь». Крошечный Ассенделфт увяз в прошлом. Здесь, в Амстердаме, шторки кукольного дома открыли ей новый, странный, манящий мир. И главное, в Ассенделфте нет мастера миниатюры.

Женщина с Калверстрат таинственна и неуловима. Возможно, даже опасна. Но сейчас она – единственное, что Нелла может назвать своим. Вернувшись в деревню, она никогда не узнает, почему миниатюристка стала именно ей посылать прелестные вещицы, и никогда не разгадает их секрет. Хоть Нелле и боязно, она все равно ждет новых свертков и даже тешит себя мыслью, будто именно они позволяют ей держаться на плаву.

– Корнелия, ты тогда пошла за мной в контору Йоханнеса…

– Да, моя госпожа, – хмуро отзывается горничная.

– Я не люблю, когда за мной следят. Но я тебе благодарна.

Сплетни

Сплетни

На черной кухне Корнелия наливает им обеим горячего вина с пряностями.

– Наконец-то мир и покой…

– Я предпочла бы мужа.

Служанка вытирает руки о фартук.

– Пироги, наверное, готовы.

В камине, рассыпая искры, трещит полено.

Нелла ставит вино на старый столик для резки овощей. В лодке, по дороге в Гильдию, Йоханнес обещал: «Я не обижу тебя, Петронелла». Она всегда считала, что доброта подразумевает действие. Может ли воздержание от поступка тоже быть проявлением доброты?

Ее учили, что содомия – преступление против природы. В этом отношении между проповедником в Амстердаме и священником ее детства мало разницы. Но правильно ли убивать человека за то, что есть неотъемлемая часть его души? Если Марин права и это не изменить, к чему страдания?.. Нелла отхлебывает горячее вино, и вкус пряностей прогоняет ужасный образ Йоханнеса, тонущего в холодной черной воде.

Из открытой плиты пышет жаром.

– Добавила в начинку сухой горошек. Попробуем, что вышло. – Служанка кладет пирог на тарелку, сбрызгивает его виноградным соком, бараньим бульоном, маслом и протягивает Нелле.

– Корнелия, Марин когда-нибудь была влюблена?

– Влюблена?

– Именно.

Корнелия крепче сжимает тарелку.

– Госпожа говорит, что призрак любви краше, чем реальность, за ней приятнее гоняться, чем получить.

Огонь в камине вспыхивает дугой и гаснет.

– Может, она так и говорит, но… я кое-что нашла в ее комнате. Любовную записку!

Краска сходит с лица Корнелии. После некоторого колебания Нелла шепотом продолжает:

– Ее написал Франс Мерманс?

– О матерь божья! – выдыхает Корнелия. – Невозможно… они никогда…

– Корнелия, ты же хочешь, чтобы я осталась? И чтобы не поднимала шума?

Служанка вздергивает подбородок и буравит ее взглядом:

– Вы со мной торгуетесь, моя госпожа?

– Возможно.

Корнелия медлит, а потом подтягивает стул и кладет руку Нелле на сердце.

– Поклянитесь! Поклянитесь, что не скажете ни одной живой душе!

– Клянусь.

– Тогда слушайте, – понижает голос служанка. – Агнес Мерманс – что твоя кошка: мягкие лапки, а под ними коготки. Ужимки ужимками, но приглядитесь, моя госпожа, какие тревожные у нее глаза. Она так и не научилась скрывать свои чувства к Марин – потому что та украла сердце ее мужа.

– Что?!

Корнелия встает.

– Ох, не могу, надо чем-нибудь занять руки. Пожарю пончиков…

Она берет миску миндаля, несколько бутонов гвоздики, корицу и принимается толочь орехи с пряностями. Ее таинственный шепот и убежденность насыщают Неллу больше, чем пирог на тарелке.

Корнелия проверяет, не спускается ли кто по лестнице.

– Когда госпожа Марин познакомилась с Мермансом, ей было гораздо меньше, чем вам. Мерманс с хозяином дружили, оба работали клерками в казначействе. Хозяину было восемнадцать, а госпоже Марин, должно быть, одиннадцать.

Нелла пытается представить Марин ребенком; никак не получается. Марин всегда была такой, как сейчас. Что-то всплывает в памяти Неллы, какая-то диссонансная нота…

– Постой! Агнес сказала, что Франс и Йоханнес встретились в ВОК, когда им было по двадцать два.

– Выдумки! Или Мерманс ей наврал. Он никогда не работал в ВОК. Они с хозяином познакомились в казначействе, а потом он перебрался в ратушу строчить законы. Не очень впечатляет, правда? Просиживать штаны в конторе, когда твой друг бороздит моря на кораблях главнейшей компании Республики! У Мерманса морская болезнь, моя госпожа. Вообразите! Голландец с морской болезнью!

– Я тоже предпочитаю лошадей.

Корнелия пожимает плечами.

– И те, и другие могут скинуть… Как бы то ни было, Мерманс познакомился с госпожой Марин на приеме в День святого Николая, покровителя моряков. Повсюду звучала музыка, цитры, рожки, виолы… Госпожа танцевала с Мермансом весь вечер. Такой красивый, он казался ей настоящим принцем. Теперь-то он растолстел, а тогда был всеобщим любимчиком.

– А ты откуда знаешь? Тебя, верно, и на свете не было!

Корнелия хмурится, подсыпая муку с имбирем и взбивая тесто.

– Я жила в приюте, совсем еще маленькая. После обо всем догадалась. На что нам замочные скважины? – Она многозначительно вперивает в Неллу голубые глаза, а потом подтягивает к себе небольшую тарелку с яблоками и начинает чистить одно за другим, снимая кожуру ловким поворотом ножа. – Что-то такое есть в госпоже Марин… Она тот узелок, который всем хочется развязать.