– Мне ужасно повезло, что я тебя встретила, – сказала Офелия.

Я наливал ей пиво в стакан.

Я опустил глаза:

– Офелия…

– Мы с тобой очень похожи. Очень. Я поняла это с первой встречи. Родственные души не встречаются, чтобы затем обнаружить, что они все чувствуют одинаково. Но то, что они чувствуют одинаково, заставляет их искать друг друга и сближаться.

Она поднялась, чтобы убрать со стола, но я настоял, что позже сделаю все сам. Оставил посуду в раковине и вернулся.

– Хочешь кофе?

– Нет, я устала…

Она поднялась и села на диван.

– Мне хватит одного одеяла. Обожаю спать на диванах.

– Я уже постелил кровать, там тебе будет удобнее…

– Ты очень мил, но я буду спать здесь, клянусь.

На полке рядом стояли ряды книг. Она взяла наугад первую попавшуюся, это были стихи Пессоа. Одна из моих пяти любимых книг: португальский писатель умер в тот день, когда я родился, и это совпадение я воспринял как духовное завещание. Я смотрел на нее, пока она листала страницы, и мне была радостна мысль, что на старой бумаге останутся отпечатки ее пальцев.

– Почитаешь их мне? Садись рядом.

Я поднялся.

Она передала мне книгу, закинула голову на диванную спинку и закрыла глаза.

– Я прежде принесу одеяло и подушку.

Когда я вернулся, она сидела в той же позе. Принесенные вещи я положил на подлокотник.

– Если тебе мешает свет, можем приглушить.

Офелия кивнула, я выключил люстру и зажег лампу, стоявшую возле книг, отрегулировал, чтобы свет попадал на страницу. Посмотрел на нее: голова запрокинута, наполовину покрыта тенью, губы приоткрыты, и впервые я ощутил желание ее поцеловать, узнать аромат женского дыхания, я уже хотел было это осуществить, но малейшее движение ее руки меня разубедило. Я не мог на нее смотреть, я думал, что моя хромая жизнь того стоила, чтобы заслужить ее как награду, как материнскую руку, заживляющую рану отца.

– Читай, пожалуйста, – сказал она едва слышно, закрывая глаза.

Я открыл книгу и стал читать стихи, начиная с первого, пойдем отсюда, душа моя, в иные миры, там время – миг веселья, жизнь – утоленная жажда, а любовь – как тот поцелуй, когда он был первым. Я снова посмотрел на нее, на ее подрагивающие губы: она глубоко дышала и спала, я сперва удержался, но потом подумал, что иные миры – повсюду, и, медленно ступая, я приблизился, почувствовал ее дыхание и едва прикоснулся к ее губам своими и чудесным образом вернулся на свое место. Она ничего не почувствовала. Я закрыл книгу, и Офелия, не просыпаясь, устроилась головой на моем плече. Я сидел неподвижно и вкушал эту близость, и подумал тогда, что никакая любовь – ни спетая, ни рассказанная, ни описанная в романах не сравнима с той, что бывает в жизни. Я просидел так, наверное, час, потом медленно встал, уложил ее на диване, под голову положил подушку и по подбородок накрыл одеялом. Она спала и видела сны. Я взял стул и снова сел перед ней, не мог насмотреться, потом поднялся, закрыл дверь на кухню, чтобы ей не мешать, и тоже отправился спать.

Спал я недолго. С первым светом зари был уже на ногах. Хотел зайти к Офелии, но было еще очень рано, и я решил – пусть еще поспит.

У меня ничего не было на завтрак, я дождался семи и спустился к булочнику, купить свежего молока и печенья. Вернулся и потихоньку открыл дверь на кухню.

Офелии не было.

42

42

Я положил покупки на стол и инстинктивно выглянул в окно на улицу. Может, она почувствовала себя неловко, может, не захотела показываться в этом квартале при свете белого дня, может, должна была сесть в первый автобус и мчаться домой, поскольку тетя, наверное, за это время успела уже вызвать карабинеров.

Я взглянул на отброшенное одеяло на диване, подошел, на подушке лежал ее волос, я сжал его пальцами и понюхал. Потом, словно было холодно, улегся на подушку и прикрылся одеялом, в точности как она, закрыл глаза и вспомнил о прикосновении к ее губам.

Когда воспоминание стало болезненным, я поднялся, съел два печенья и выпил стакан холодного молока. Вышел в прихожую за ключами от кладбища.

Их не было. Как такое возможно? Я каждый день, едва войдя в дом, оставлял их всегда в одном и том же месте, в глиняной плошке. А поскольку их там не было, это значило, что их кто-то взял. Меня как кувалдой ударили. Не теряя времени, я поспешил на кладбище, и пока старался удлинить свой укороченный шаг и давил на точку боли в ноге, думал, что Офелия перед отъездом решила попрощаться с матерью.

Ворота были открыты, створки сомкнуты. Она наверняка была у Эммы. Не сделав и трех шагов, я остановился. Дверь в покойницкую была приоткрыта. Но я прекрасно помнил, что накануне вечером запер ее.

Я медленно подошел, протянул руку, чтобы открыть створку двери. Посмотрел на железный стол посреди комнаты.

На нем лежала Офелия.

Казалось, она спала, как накануне вечером, когда я ее оставил, если бы не безжизненно повисшая правая рука, словно отломившаяся ветка. Я бросился к ней, стал шевелить, прощупал пульс, потом прислонил ухо к сердцу и закрыл глаза, чтобы лучше слышать, сейчас оно забьется, сейчас забьется…

Я кричал ее имя, тряс ее изо всех сил. Такого не может быть, такого не могло быть… В бессилии я посмотрел на ее лицо, столь красивое, что казалось живым, столь красивое, что, казалось, будто она меня обманывает.

Я прижал ее к груди и расплакался, прижимал ее все сильнее, словно выдавливая из нее последнюю каплю жизни.

Делать было нечего. Я опустил ее на железный стол. Стал гладить волосы, щеки, а когда наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, почувствовал могильный холод кожи, и мне стало дурно.

Я должен был присесть, но моя доблестная нога за что-то зацепилась, что-то покатилось по полу, темный пузырек из-под лекарства, но без этикетки. Я подобрал его и понюхал. Никакого особого запаха. Посмотрел его на свет, внутри осталось несколько капелек. Я сел.

Я все неправильно понял, все на свете перепутал – жесты, слова… она лежала на смертном ложе, и я должен был позаботиться о ней. Будешь заботиться обо мне, вот что имела в виду Офелия, заставляя меня поклясться. Клятва, которую я был обязан исполнить: похоронить ее. Я должен сохранять трезвым рассудок, подавить боль, утереть слезы, стать не собой, а кем-то другим: привести все в порядок, словно действия были книгами, которые нужно расставить по полкам. Я не мог хоронить ее тело без гроба. Первым делом подумал о Марфаро, но гроб у него не попросишь, как фотографию. Я осматривался вокруг в поисках помощи, пока не увидел на доске объявлений старое распоряжение мэра по поводу эксгумации. Все события, предметы, мысли так или иначе связаны между собой. Для меня специально был готов гроб, деревянная одежда, из которой было извлечено истлевшее тело: гроб, который после эксгумации поставили за подсобкой, под навесом, защищенным ветвями столетнего тополя. Он был не в лучшем виде, но еще годился.

Я взял тележку, ту, на которой развожу шланги для орошения.

Гроб, хоть и пустой, был тяжелым. Я снял с него крышку и с большими усилиями погрузил: тележка дважды заваливалась на бок, и гроб опрокидывался, но, к счастью, не разбился. Потом погрузил крышку, она была легче, но отвозя все это в подсобку с уставшими руками и больной ногой на спустившем колесе тележки, подпрыгивавшей на каждом уступе, камне, ложбинке, я понял, что одному мне клятву свою не исполнить. Даже если переложу тело в гроб, перевезти его не сумею.

Я все оставил на складе.

Мне нужен был помощник, но где его найти? Время шло, скоро пора открывать кладбище. Тело пока что придется спрятать, я взял покрывало со склада, там хранилась гора таких. От Марфаро я знал, что трупы надо держать в холоде, замедляющем процесс разложения, но у меня не было альтернатив, и потом речь шла о коротком сроке. Я начал укутывать ее с ног, как несколько часов назад на диване, одно и то же движение как для любви, так и для смерти. Я поднимался кверху медленно, словно оттягивал вымарку любимой женщины из каталога живых. Добрался до груди, избегая прикосновений, потом до шеи, белой, как мел, до щеки, опустившейся перед сном мне на плечо, и до губ, к которым лишь раз прикоснулся и к которым снова хотел припасть, и я впился в них, понимая, что это в последний раз… Но и покрытое тело вырисовывалось под зеленым полотном. Я принес еще покрывал и подушку, чтобы скрыть человеческие очертания. Я закрою покойницкую на ключ, туда никто не войдет. Для надежности затянул тряпками окна, выходившие на центральную аллею.

Открыл кладбище на пять минут раньше положенного времени.

Под гнетом рассеявшихся иллюзий я стоял у могилы Эммы и думал, кто мне поможет похоронить ее дочь. Внезапно меня озарило.

Часто рельеф местности сам подсказывает нам, что делать. Так случилось с цементной плитой между ее и соседней могилой. Я вспомнил день, когда в ее серой пыли обнаружил следы лежавшего здесь человека, возможно, уснувшего, наверное, это Офелия провела ночь рядом с матерью, чтобы изведать незнакомые ей детские привычки. Подсказка. Все, казалось, сходилось на этом месте, на цементной плите, ожидавшей тело, белый квадратик на карте, который предстояло затушевать. Без промедления я взялся за дело. Вернулся на склад, загрузил тачку нужными материалами и вернулся к могиле. Выложил кирпичную стену в конце цементной плиты, уповая на ритуальность жестов, подсказывавших дельные мысли.