– Нет, ты не понимаешь, – категорично отрезал он. – Ты почти всю жизнь одна, ты ни к кому не была привязана, никто не был для тебя смыслом жизни. Если бы ты потеряла вдруг смысл жизни, как бы ты себя чувствовала?

– У меня нет смысла жизни, поэтому и терять нечего. – Я попыталась отшутиться, но получилось немного наигранно. – Вечером в школе танцы. Пойдем?

– Иди одна. Я сейчас не могу веселиться.

– Типа ты в трауре?

– Просто нет настроения.

– Без тебя мне там делать нечего. Я хочу пойти с тобой. – Обхватив его за шею, я прижалась к нему всем телом. – Хочешь, я здесь уберу? Я теперь профи.

Слава медленно снял мои руки и отодвинулся.

– Даша сегодня закидала меня сообщениями о том, как скучает, и от этого совсем тошно.

– Ты жалеешь, что пошел к Марку?

– Да, очень. Знаю, что так было правильно, но все равно жалею.

– Даша еще маленькая. Ей не так сложно перестроиться.

– Перестроить что? Любить других людей? Забыть, что у нее есть я? Выкинуть меня из своей жизни?

– Перестроить к новой жизни. Думаешь, ей легко было жить со всеми этими странностями: без матери, с психической Надей, скрываясь и постоянно опасаясь проверки?

– Тебе легко говорить. – Мне показалось, что в его глазах стоят слезы. – Ты никого не любишь, а если не любишь, то все легко.

Я встала. Серые тени на стенах сбились в хоровод. День стремительно гас. Опечаленный Томаш на фоне смятой постели был насквозь пропитан дестроем.

На комоде лежала горсть пуговиц. Машинально я взяла одну.

– Все срезал к чертовой матери, – пояснил он, – нужно выбросить.

Я провела ладонью по пуговицам, разравнивая их, затем, после некоторого молчания, все-таки сказала то, что должна была:

– Вам с Дашей нельзя разделяться. Тебе нужно поехать к ним.

– Нет-нет! – По тому, как Томаш засуетился, стало ясно, что он думал об этом. – Они о Даше позаботятся. Ты же не останешься одна. Ты же не сможешь.