– А еще правила есть? Что еще я должна делать, чтобы мне позволено было тут остаться? – сердито спросила она в первый вечер, сидя на кухне и чувствуя, как на лбу выступают бисеринки пота.
Вообще-то она прихватила с собой спасительную кредитку и спрятала в своей комнате. Но решила, пусть болтают, что хотят, и верят, что они тут что-то контролируют.
– Можешь помочь с делами, если есть силы, – по-арабски ответил сидо. Дед был высокий крепкий мужчина с мощной грудью и щеткой густых белых усов под носом. – Бабушке уже семьдесят шесть. Мне восемьдесят два. А в саду полно работы. И пыль постоянно нужно вытирать.
– Может, наймете домработницу, как мама?
Она с презрением оглядела руки ситс с натянутой, блестящей, как воск, кожей и вздувшимися венами на предплечьях. У самой Хибы ногти всегда были аккуратные и с маникюром, как требовала мама. Впервые она отвела ее в салон в десять, и с тех пор Хиба каждые две недели делала маникюр и педикюр. Однако здесь… здесь все было иначе. Здесь она обгрызла ногти с той же страстью, с какой хотела бы проглотить саму себя, свою боль. Порой она со смехом представляла, как скривилась бы мама, увидев такое.
– Нанять домработницу убирать мой собственный дом? – Ситс изумленно глянула на сидо и хихикнула. – Астагфирулла.
Сидо тоже улыбнулся, белые усы изогнулись, как примостившийся на ветке дерева холмик снега.
– Ладно. Я займусь домашними делами. Еще что-нибудь?
– Да. – Он угрюмо уставился на нее. – В этом доме люди улыбаются. Придется тебе улыбаться минимум раз в день, – Хиба вытаращила глаза, и дед расхохотался. – Да мы же тебе рады, как сладкому сну. Оставайся, сколько хочешь, ангел.
Сейчас, потягивая кофе, она вспоминала его слова. Они тогда показались ей до странности сентиментальными. Такими искренними и неловкими. Бабушка с дедушкой как будто постоянно стихами разговаривали, то и дело бросали фразы типа «ты сегодня прямо расцвела» или «люблю тебя до смерти». А еще они всегда, всегда, всегда называли ее «хабибти» и «йа айуни». Моя любимая. Мои глаза. Вся проблема была в том, что Хиба к такому не привыкла, не привыкла выражать вслух такие глубокие чувства. Мама и бабá вели себя куда более формально. Сдержанно. Всякие милые фразочки отец использовал только в разговоре с официантками и работницами отелей. С ней же они говорили как учителя, «мы за тебя переживаем» в их исполнении означало – «постоянно тебя оцениваем, судим и выносим вердикт».
– Следи за лицом, – всегда говорила мама. – Не сутулься. Помни, кто ты такая.
Вот почему они так редко встречались с ситс и сидо, те открыто осуждали мамины методы воспитания их внуков, удивлялись, как это она забыла, где прошло ее детство.
На третью неделю в воскресенье ей написала Дженни.
На третью неделю в воскресенье ей написала Дженни.
Ты там в порядке? Давно тебя не слышно.
Ты там в порядке? Давно тебя не слышно.
Гощу у родичей. Взяла академ до конца семестра.
Гощу у родичей. Взяла академ до конца семестра.
Тут Дина потихоньку твою часть комнаты захватывает. Хотела убедиться, что у тебя все ок.
Тут Дина потихоньку твою часть комнаты захватывает. Хотела убедиться, что у тебя все ок.
Все хорошо. Просто нужен небольшой отдых.
Все хорошо. Просто нужен небольшой отдых.
Ну здорово. А родичи не против, что ты академ взяла?
Ну здорово. А родичи не против, что ты академ взяла?
? Им пофиг.
? Им пофиг.
Ну и супер.
Ну и супер.
Ага.
Ага.
Дина хорошо устроилась, все свободное место отхватила. Сука.
Дина хорошо устроилась, все свободное место отхватила. Сука.
Даже не сомневаюсь. Еще какая.
Даже не сомневаюсь. Еще какая.
И всю ванную тоже.
И всю ванную тоже.
Еще бы. С такой-то задницей.
Еще бы. С такой-то задницей.
Ахахаха. Кстати, он каждую ночь тут проводит. Наверно, как раз полирует ее зад.
Ахахаха. Кстати, он каждую ночь тут проводит. Наверно, как раз полирует ее зад.
Даниэль?
Даниэль?
Ага. Тот еще блядун. Трахает все, что движется. Видела, что он запостил последний раз?
Ага. Тот еще блядун. Трахает все, что движется. Видела, что он запостил последний раз?
Ага.
Ага.
Бедная девчонка.
Бедная девчонка.
Ага.
Ага.
* * *
На третью неделю ситс попросила Хибу помочь ей вымыть окна. Пришлось убирать все безделушки – фарфоровых викторианских барышень, фотографии в рамках, вазочки с искусственными цветами. Все это надо было снять с подоконника, вытереть пыль, а потом вымыть стекло сверху донизу специальным средством. В родительском доме окна были двенадцать футов высотой, чтобы их помыть, приглашали специалистов со стремянками и губками на палках. Но Хиба послушалась, потому что когда бабá сказал ей: «С меня хватит» и «Выметайся из моего дома», – только сидо позвал ее к себе.
На одном снимке она, ее сестра Мина и брат Амир стояли в рождественских костюмах рядом с родителями на фоне елки. Маминой «Елки от “Мейсис”», как ее всегда называла Хиба. На фотке ей, наверное, было лет десять, и выглядела она как огромный кит. Еще и блестящее платье нацепила – и это рядом с Миной, которая по праздникам всегда одевалась в элегантные черные наряды. Хиба аккуратно отодвинула снимок к краю и влезла на подоконник.
Осторожно переступая, побрызгала спреем верхнюю часть стекла. Стала вытирать полотенцем пузыри, и тут ситс сказала по-арабски:
– Не так. Не то останутся разводы.
А потом показала Хибе, что нужно проводить полотенцем сверху вниз, одним плавным движением, а затем снова прижимать его к верхней части стекла. Покончив со стеклом, Хиба так и замерла на подоконнике, глядя на Тэтчер-стрит, где девчонки прыгали через веревочку. Сейчас была очередь девочки с длинными косичками, от каждого движения ее пухлый животик и бедра колыхались. А мама сидела на крылечке и аплодировала. Вдруг девочка ошиблась и запуталась в веревке ногами, но мама только зааплодировала громче, закричала что-то, и дочь разулыбалась и тряхнула косичками. Жаль, нельзя было отмотать время назад, выйти и послушать, что такое она ей сказала.
– Халасти?[31] – окликнула Хибу ситс. – У нас еще две комнаты.
– Секунду.
– Что случилось?
Хиба не отрывала глаз от девчонок.
– Ты можешь выбросить эту фотографию?
Ситс взяла снимок.
– Нет. Она мне нравится.
– Жаль, лучше бы выбросила.
Спускалась Хиба аккуратно – отчего-то ослабели руки.
Вечером, когда все окна в доме уже блестели, а ситс с сидо отправились спать, она достала фотографию из рамки и аккуратно выстригла из нее свой силуэт.
* * *
Однажды и сидо попросил ее о помощи.
– Я устала, – ответила Хиба с дивана.
Она часто спала тут днем, завернувшись в связанные ситс одеяла. Больше всего ей нравилось разноцветное, из разных моточков пряжи.
– Оно такое теплое, – говорила она бабушке. – Только узор странный.
А та пожимала плечами.
– У меня осталась куча разных клубочков. Вот я и вязала, пока нитки не закончились.
Хиба радовалась, что с тех пор, как поселилась у деда с бабушкой, стала лучше понимать арабский.
– А знаешь, когда ты была маленькой, я тебе тоже связала одеяло? – спросила ситс, глядя на нее с подозрением. – На твой десятый день рождения.
– Нет у меня твоего одеяла.
– Светло-голубое с серым, вот такое. – Ситс показала размер руками. – Для двуспальной кровати годилось.
Что ж, наверное, вот только Хиба никогда его не видела.
– Пфф, – фыркнула ситс и продолжила перебирать чечевицу.
И все же сидо заставил ее вылезти из-под одеяла, надеть еще один свитер и выйти во двор. Хотел, чтобы она поработала в саду.
– Нет у тебя никакого сада, – холодно возразила она.
Он же оскорбленно прижал руку к груди и охнул:
– Лисаник.
– А мне бы хотелось, – заупрямился он и подмигнул Хибе.
– На твои похороны приготовлю, – отрезала ситс.
– Ну и что мне делать? – спросила Хиба, когда дед вручил ей шпатель.
– Выкопай тут ямку дюймов на шесть, – объяснил он. – Посадим вот что.
Он указал на плоскую картонную коробку, одну из тех, в которой они возили яблоки с рынка. Сейчас в ней лежали комья земли.
– Землю будем сажать?
Сидо поднял глаза к небу.
– Отец небесный, а говорили, она в колледже учится, – пожаловался он облакам.
Хиба очень старалась сдержаться, но все же прыснула.
Дед опустил голову и подмигнул ей.
– Это чеснок.
Он разворошил землю в коробке и показал ей белые луковицы, похожие на изогнутые слоновьи бивни.
Они опустились на корточки возле ящика с землей, Хиба стала копать шпателем ямки. Вскоре руки заболели и задрожали от напряжения.
– Все нормально, – мягко сказал сидо. – Это полезно. Как зарядка. Станешь сильной.
– Нагуляю аппетит?