Он усмехнулся и снова подмигнул ей.

– Мама-то у тебя тоже умная.

Хиба уставилась в землю. Все так говорили, но она маму умной не считала. Просто та постоянно была занята. Делала вид, что занята. Вот всем так и казалось. Она вечно заседала в благотворительных комитетах. Каталась от Вашингтона до Филадельфии на мероприятия по сбору средств для каких-нибудь нуждающихся. Говорила, бабá не адвокат и не врач, на недвижимости разбогател, так что заботиться об имидже семьи приходится ей. А бабá, услышав это, каждый раз вставал и выходил из комнаты.

Хиба ненавидела мамину благотворительность. Как-то раз на одной шикарной вечеринке ей должны были вручить награду за общественные заслуги, и она заставила Хибу и Мину вырядиться в бальные платья, чтобы похвастать ими как достижениями. Брата тоже взяли, это было еще до того, как бабá отправил его в клинику лечиться от наркозависимости. Мама теперь про Амира почти не говорила, а если разговор о нем все же заходил, делала такое лицо, будто он ее предал.

Хиба наткнулась в земле ногтем на что-то твердое, может на щепку. Кожа ободралась, на пальце надулась крупная капля крови.

– Сейчас вернусь.

– Просто ополосни из шланга.

– Нет, сидо, – покачала головой она. – Мне нужен пластырь.

В ванной висел шкафчик, где ситс хранила полотенца, ватные шарики и пластыри. Однако Хиба услышала какой-то шум из своей комнаты и направилась туда. Ситс копалась в верхнем ящике комода, перебирала ее майки и лифчики. Хиба заметила, что белье на постели сбилось, видно, она и под матрас заглянула.

Ситс медленно вынула из ящика руки. В одной был зажат пузырек с таблетками.

– Какого черта!

– Мы волновались за тебя. Просили же не привозить ничего опасного.

– Я уезжаю.

– Нет, – отозвался сидо с порога. – Нет, ангел. Ты поживешь здесь, пока тебе не станет лучше.

* * *

Ну и что там у Дины с Даниэлем? – написала она Дженни.

Ну и что там у Дины с Даниэлем? – написала она Дженни.

Запостил фотку, где они в говно. С прошлой недели.

Запостил фотку, где они в говно. С прошлой недели.

Верное решение. И это перед экзаменами!

Верное решение. И это перед экзаменами!

Ага, они идиоты. Я ей говорила, надо быть осторожнее. С той девчонкой хреново поступил и с ней тоже может.

Ага, они идиоты. Я ей говорила, надо быть осторожнее. С той девчонкой хреново поступил и с ней тоже может.

Она послушала?

Она послушала?

Как бы не так. Она еще тупее, чем он.

Как бы не так. Она еще тупее, чем он.

* * *

Как-то утром Хиба обнаружила, что у нее появились скулы. Все три недели тихой жизни у ситс и сидо они прятались за щеками. И вдруг вернулись, выступили резко, и лицо сразу стало как мраморное, такое утонченное. И взгляд еще этот: «Не приближайся, не то хуже будет».

Не в первый раз ей подумалось, что вид у нее пугающий.

Интересно, вот такой ее видел Даниэль? Она так старалась, и все равно этого оказалось недостаточно. Может, она просто некрасивая? Может, ему вообще плевать на ее внешность, ведь ее лица на фотке не было видно.

Что он думал, склоняясь над ней после, когда она спала? Что надеялся запечатлеть, когда взялся за камеру? Что-то мерзкое? Снимок он подписал: «Позагораем, сучки?» Потому что она валялась на смятой постели спиной к объективу, огромная, как кит.

Ситс любила прикасаться к ее лицу, нежно поправлять волосы, по сто раз в день говорить «джамиля» – красавица. Такая уж она была по натуре. Всегда все трогала. И сидо тоже – целовал ситс руку каждый раз, когда она приносила ему чашку чая, гладил по плечу, когда проходил мимо. Кажется, он этого даже не осознавал, делал чисто машинально. Так у них повелось.

Неужели мама выросла в этом доме? Хиба пыталась представить ее маленькой – как сидо сажал ее на плечи, как ситс кутала в вязаные одеяла холодными ночами, как они оба волновались за нее, когда она болела. Сидо, наверно, вставал пораньше, чтобы начистить и отполировать до блеска мамины школьные туфли. Неужели она ненавидела свою жизнь? Поэтому выбрасывает обувь из-за малейшей царапины? И свитера из-за одной затяжки? Они ведь жили не бедно – по крайней мере, это не была та бедность, о которой писали в учебниках и говорили на благотворительных мероприятиях. Здесь никто не пух от голода, не отбивался от мух и не ходил за водой к колодцу. Почему мама превратилась в человека, который придирчиво оглядывал детей перед тем, как отпустить в школу, – достаточно ли стильные у них прически, тщательно ли они накрашены, блестят ли их туфли и сумки от Prada? В человека, который, когда Хибе вздумалось расписывать футболки, выбросил ее коробку для рукоделия? В человека, который заставлял их распрямлять кудри? И ездил в салон из-за каждого сломанного ногтя?

Ситс тоже заметила скулы. Провела по ним своей восковой рукой.

– Йа рухи, йа рухи[32].

А через минуту уже жгла благовония в черной чугунной чашке и бормотала молитвы. Дымящийся горшок она унесла наверх, а через час, захотев прилечь, Хиба обнаружила, что в доме все пропиталось этим запахом – ее постельное белье, шкаф, тумбочка. Печальный сладкий запах чего-то, что она потеряла.

Хотелось сказать ситс: «Ты так добра ко мне. Мне кажется, ты очень красивая. Стальные волосы, морщинки в уголках глаз, нетвердая походка – я в жизни не видела более совершенной красоты».

Хотелось сказать: «Ситс, я ненавижу свою внешность».

Она же просто старалась каждую минуту осознавать, что она здесь, в этом доме. Жить моментом. Ступать босыми ногами по плиточному полу. Слушать, как ситс и Лиз перекрикиваются через улицу. Смотреть в окно на сидо, который привязывает яблоню к забору, чтобы она не накренилась слишком сильно и не сломалась.

* * *

– Тебе нужно выйти из дому и немного погулять, – сказала ситс на пятую неделю.

Хибе недавно прислали из колледжа бланк заявки на академический отпуск, но она его не заполнила. Даже не прочитала.

На улицу она выходила, только чтобы посидеть в шезлонге, впитывала лучи солнца, как живая солнечная батарея. Ситс куда-то спрятала все ее кофты с длинными рукавами, но хотя бы про то, что ручки у нее слишком тоненькие, они с сидо не высказывались. Еще ситс довольно демонстративно убрала куда-то все ножи, но тут Хиба ее не винила. Как-то она слышала, как ситс разговаривает по телефону с мамой и спрашивает, что ей делать.

– Нет-нет, пусть живет у нас, сколько хочет. Просто я волнуюсь. Уалла, я боюсь за нее.

В день, когда ситс стала уговаривать ее выйти на улицу, погода стояла ясная и солнечная. Они отправились на рынок, Хибе пришлось тащить за собой тележку для продуктов.

– Смотри-ка. – Ситс провела огрубевшими руками по жестянке с маринованными огурцами. – Недорогие и маленькие, как наш факус. Привет, Маурисио, – поздоровалась она на ломаном английском с коренастым мужчиной за прилавком.

Хиба стояла молча, засунув руки глубоко в карманы худи. Солнце светило прямо в глаза, темные очки она забыла дома, пришлось натянуть на голову капюшон.

– Ваша внучка? – спросил Маурисио.

– Да, Хиба. – Бабушка погладила ее по груди. – Дочкина дочка.

Продавец кивнул Хибе, но та лишь коротко улыбнулась в ответ и снова уставилась в землю. От его взгляда у нее заслезились глаза.

– Мой внук… тоже мне помогает. Хороший парень, со мной работает.

– Какой молодец!

– Сколько вам нужно? Побольше, наверное? Эту девчушку надо откормить. Такая худенькая. – Он улыбнулся Хибе.

Ситс предложила Хибе попробовать, и та кивнула, лишь бы от нее отвязались. На самом деле ей хотелось домой, в чистую комнатку, где пахнет лимоном и ветром, забраться в постель, где запах еще сильнее, и лежать, лежать. И вовсе не хотелось представлять, как Даниэль забирается к Дине в кровать в комнате общаги, где раньше жила она, целует ее и говорит, какая она красивая, как прежде говорил ей. Не станет он так делать. Ни за что.

– Как помидоры? Нравятся тебе, хабибти? – Ситс, словно теннисный мячик, сжала в руке темно-красный томат. Хиба разглядывала его, прищурившись. – Возьму немного, а?

Ситс улыбнулась, и Хиба поняла, что она волнуется. Сообщение от Дженни пришло пару дней назад, и с тех пор она снова перестала есть. Клевала по чуть-чуть, чтобы унять резь в желудке, но силы были уже на исходе. Глядя, как Маурисио пакует помидоры, Хиба пыталась вспомнить, что ела вчера. Половинку яблока. Десяток миндальных орешков. Кусочек курицы размером с большой палец.

Дженни не узнала ее на том снимке. Фотка вскоре пропала из «Снэпчата», но кто-нибудь… кто-нибудь наверняка понял, что это она. Там ведь ее волосы были по подушке рассыпаны… А в кампусе мало кто из девчонок мог такими похвастаться.

Они с ситс шли между прилавков, Хиба толкала тележку, а бабушка складывала в нее горошек, бананы и картошку. Хиба уже два года не ела помидоров, в последний раз – в первый год старшей школы, на выпускной вечеринке у Дженни. Интересно, чем она сейчас занимается? Может быть, готовится к промежуточным экзаменам? Или организует в кампусе пьянку по случаю Дня благодарения? Или сидит в холле общежития, жрет фо-бо навынос и плевать хотела на то, что с первого курса набрала уже двадцать фунтов.

У Хибы кружилась голова. Они свернули в следующий ряд, в глаза ударило солнце. Здесь не было широких матерчатых навесов, как в другой части рынка, и она словно под лучом лазера оказалась.