— Спасибо, Сюзи! — крикнула я ей вслед, потому что она направилась к следующему пациенту.

Я устроилась на стуле — все инструменты и материалы были под рукой — и приготовилась шить. Вот в чем я действительно хороша. Не в запоминании имен. Не в светской болтовне. Вот где я чувствую себя в своей тарелке. Людские голоса и писк медицинской техники слились в окутывающий меня ровный гул.

Этот гул сопровождал фоном большую часть моей жизни и обычно успокаивал.

Однако сегодня я никак не могла сосредоточиться на ране у себя перед глазами. Но отвлекали меня не шум и хаос в отделении. Отвлекало меня лицо мистера Конелли. С чисто научной точки зрения его внешность оказывала гипнотический эффект. Обе стороны его лица были идеально симметричны, вплоть до одинаковых ямочек на щеках: на свете найдется немного людей, обладающих совершенно гармоничными чертами. Его лицо завораживало. Вот почему я не могла отвести от него глаз. Из научного интереса.

Как ученый, я также не могла не оценить широкие, хорошо развитые плечи, мускулистые предплечья с выступающими жилами, кисти, сложенные на плоском, подтянутом животе. Наверняка под этим халатом скрываются кубики пресса. Не говоря уже о прочих пропорционально сложенных частях тела.

Фух! Здесь действительно жарко, или мне только кажется? Или чертов день рождения спровоцировал наступление пременопаузы и первый прилив? Не могло же меня кинуть в жар оттого, что у мистера Конелли привлекательная внешность! На меня это обычно не производит впечатления. Я зарабатываю тем, что создаю красивые лица. И вообще-то ему всего двадцать семь! Он на восемь лет младше меня! И назвал меня «мэм»!

Это все Делль и Хилари с Габи виноваты, это они вложили безумные похотливые мысли в мою голову. В этом и заключалась проблема.

Будь я двадцатилетней девчонкой, мое возбуждение еще можно было бы понять, даже несмотря на отсутствие у парня здравого смысла и постоянного места работы. Хотя… может, и нет. С двадцати до тридцати лет я была постоянно занята: сначала учеба, потом ординатура, потом специализация. Пока мои сверстники шатались по вечеринкам и спали с кем попало, я училась. Когда они уезжали отдыхать на весенние каникулы, я подряжалась работать волонтером в бесплатной больнице. Родители приучили меня, что делу — время, а потехе — час. А у этого молодого человека вся жизнь — одно сплошное развлечение.

И все же какая-то часть меня втайне жалела, что я никогда не позволяла себе быть легкомысленной, беззаботной и глупой. Не настолько глупой, чтобы бодаться с лодочной пристанью, но хотя бы настолько, чтобы напиться посреди недели.

Я не смогла сдержать разочарованного вздоха.

— Заскучали? — Глаза моего пациента по-прежнему были закрыты, но в уголке рта притаилась усмешка.

— Я выполняю процедуру, мистер Конелли. Когда я работаю, мне не бывает скучно, — ответила я.

— Тайлер, — поправил он.

— Простите?

— Пожалуйста, зовите меня Тайлером. Мистером Конелли меня звал только директор школы в старших классах, и это никогда не предвещало хорошего.

— Почему? Вы были хулиганом?

Я могла себе это представить. Чересчур смазливый, на свою же беду, мальчишка. Заводила и подстрекатель. Общался только с девчонками-чирлидерами. Игнорировал книжных червей вроде меня.

Он открыл глаза и покосился на меня, не поворачивая головы:

— Нет, хулиганом я не был. Я был сущим ангелом. Просто имел дурную привычку оказываться не в то время, не в том месте и не с теми людьми.

Занавеска, загораживающая кровать, с визгом отъехала в сторону.

— В этом ты прав, малыш. Так что там за история произошла сегодня на яхте?

Седовласый мужчина с сильным загаром и по меньшей мере двухдневной щетиной стоял напротив меня и смотрел на пациента.

Мистер Кон… то есть Тайлер, только вздохнул — вот и вся реакция на вторжение.

— Откуда ты узнал, что я здесь, Карл?

— Дошли слухи, — мужчина вытащил банку газировки из кармана… Господи, он что, в банном халате?

Так и есть.

В синем махровом халате.

Он открыл банку, чувствуя себя непринужденно, как дома.

— Но подробности туманны. Поэтому можешь или рассказать мне, что случилось, или я послушаю, как ты рассказываешь это полицейским, потому что они сейчас в фойе и, сдается мне, ищут тебя.

Это наконец привлекло внимание моего пациента. Он вскинул руку, чтобы я остановилась, и попытался повернуть голову, но я поймала его за подбородок, прежде чем он успел выдернуть мой последний шов.

— Ты им что-нибудь сказал? — спросил Тайлер.

Мужчина фыркнул, будто более дурацкого вопроса в жизни не слышал:

— Конечно, нет.

— Ты говорил со Скотти?

— С твоим братцем? Нет. Зачем? Какое он имеет к этому отношение? — Одетый в махровый халат любитель газировки нахмурился и озабоченно поджал губы.

— Найди его и отвези домой. Вели ему держать язык за зубами, хорошо?

Карл громко глотнул из банки. Я услышала, как зашипела газировка, и уставилась на дергающийся вверх-вниз кадык, гадая, кто он, а главное — какого черта здесь вообще происходит.

— Твоей матери это не понравится. — сказал он Тайлеру и сделал еще глоток.

— Понравится ей или нет — последнее, что меня сейчас волнует, Карл. Просто разыщи Скотти. И держи его подальше от телефона, если сможешь. И от мамы тоже.

Карл сощурился и скрестил на груди руки в махровых рукавах. Я сомневалась, заметил ли он вообще мое присутствие, — пока он ничем этого не показал. Он просто молча смотрел с высоты своего роста на моего пациента и наконец произнес:

— Малыш крепко влип, так?

Тайлер взглянул на меня оценивающе — можно ли мне доверять? — и снова перевел взгляд на Карла:

— Нет. Со Скотти все будет в порядке. Об этом я позабочусь. А теперь убирайся отсюда, пока не явилась полиция и не арестовала тебя за бродяжничество. В этом халате ты выглядишь как бомж.

Карл бережно разгладил ладонью воротник, как будто тот был из норки, а не вытертой махровой тряпки.

— Я люблю этот халат. Твоя мать подарила его мне на Рождество. Думаю, она его украла, но ей просто хотелось сделать мне приятное.

— Его нужно носить дома, а не на публике. Мы тебе это тысячу раз говорили, — Тайлер вздохнул, на этот раз глубоко и протяжно. Он стиснул зубы, и жевательные мышцы, до этого момента расслабленные, тут же напряглись. Но Карл только пожал плечами с великолепным равнодушием. Похоже, ни сам наряд, ни способ, которым он им завладел, нимало его не смущали. Наконец, он обратил взгляд в мою сторону и посмотрел мне в лицо. Глаза его слегка расширились. Отсалютовав мне банкой, он произнес:

— Прости, что прервал. Рыжик. Дела семейные.

— Это врач, Карл. Так что изволь проявлять к ней уважение, — Тайлер чуть не слово в слово повторил речь медсестры, и я бы рассмеялась, если бы не была так ошеломлена.

— Приятно познакомиться, — ответил Карл. Он снова поднял банку, оттопырив розовый мизинец. — А почему у вас блестки в волосах?

— Что?!

Нет! Я провела рукой по волосам, и блестящие конфетти дождем посыпались на лицо пациенту.

— О господи. Я… Ох! — Я смахнула рукой розовые и лиловые блестки со щеки Тайлера. — Простите. У меня… у меня сегодня день рождения.

Тайлер взглянул на меня, и кожа у внешних уголков голубых глаз собралась в веселые морщинки: наверняка решил посмеяться за мой счет, что еще я могла подумать?

— Правда? С днем рождения! — сказал он.

Карл в очередной раз поднял банку с газировкой:

— С днем рождения, док! Позаботьтесь о моем мальчике как следует, хорошо?

— Э-э-э… Да. Конечно. Непременно.

Блестки в волосах? Да я убью этих чокнутых ниндзя! Чем-нибудь, что не оставляет следов.

— Ладно, я пошел. Попытаюсь направить копов по ложному следу, — сказал Карл, поворачиваясь спиной.

— Нет, — сказал Тайлер. — Позволь мне самому разобраться, Карл. Пообещай мне.

Это прозвучало не как просьба, а как приказ.

Карл опять равнодушно пожал своими махровыми плечами:

— Ладно, малыш. Как скажешь. Но твоя мать будет недовольна.

Он отошел от кровати и задернул занавеску. Металлические кольца звякнули, словно цепи наручников, и снова наступила тишина.

— Простите, — сказал Тайлер, когда занавеска перестала раскачиваться.

Лицо у него горело. Я могла бы списать его румянец на улучшение самочувствия, но понимала, что это краска стыда. И не мне было его осуждать. Я ведь тоже обычно не провожу операций с полной головой блестящих конфетти.

— Не стоит извинений, — ответила я. — Давайте лучше закончим накладывать швы.

Я села удобнее и взяла очередную нить, но любопытство бурлило во мне, как химическая реакция внутри колбы. Мне хотелось спросить, где он сегодня был и почему его хочет допросить полиция. Однако я давным-давно усвоила, что у каждого пациента своя история — печальная или радостная, и лучше предоставить социальным работникам выслушивать их путаные подробности. Да, иногда отстраняться не так-то просто, но что бы ни случилось с моим пациентом до того, как он врезался в причал, — это не мое дело. И не стоит в него впутываться.

Наваждение откатило, и я продолжила зашивать рану, пока Тайлер не издал еще один глубокий вздох.

— У вас есть братья или сестры? — спросил он с тоской в голосе, и я почувствовала, как моя решимость придерживаться политики невмешательства дала трещину.

— Нет.

На самом деле у меня есть пара сводных сестер, но их я не принимаю в расчет: все браки моего отца были настолько кратковременны, что я едва успевала расписаться в гостевой книге на свадьбе, а новых жен и их чад уже и след успевал простыть. В путаные подробности их жизней я тоже старалась не вникать. Таким образом моя жизнь оставалась простой и понятной.