Тэрин подняла сложенную птичку в воздух, и острые края ее крылышек загорелись в лучах солнца. Я вспомнила про голубя на кулоне у Сьюзан: она не снимала его с шеи.

– И поэтому ты думаешь, что быть хорошей подругой – это идти у нее на поводу и не говорить, что она себе вредит.

– Ты ее даже не знаешь.

– Нет, но я знаю, каково это – чувствовать, что теряешь контроль над собственной жизнью. И я знаю тебя. Если хочешь помочь кому-то, кто так себя чувствует, то не надо с ними соглашаться, Кэдди. Как раз наоборот.

Я отчасти понимала, что она хочет сказать, но другая часть меня – упрямая, дерзкая – была уверена, что Тэрин неправа. Если я не буду соглашаться со Сьюзан, что это изменит? Она все равно бы поехала в Рединг, со мной или без меня. Не то чтобы она нуждалась в моем разрешении или одобрении.

Я не знала, что сказать, поэтому сказала единственное, что пришло мне в голову:

– Мне жаль.

Тэрин посмотрела на меня. Разочарование на ее лице ранило сильнее, чем любые слова родителей.

– Я знаю, Кэдс.

– Ты еще меня любишь?

Я собиралась спросить в шутку, но передо мной всплыло лицо Сьюзан, когда она сказала, что никто не перестанет меня любить только потому, что я не вернулась на ночь домой.

На лице Тэрин проступила невольная улыбка.

– Конечно, я люблю тебя, дубина. Вот тебе.

Она согнула запястье и швырнула мне птичку-оригами. Та, хрупкая и невесомая, приземлилась мне на колени.

Рози позвонила тем же вечером. Ей разрешили со мной поговорить, потому что она была хорошей девочкой. По ее голосу я слышала, что она нервничает, хотя и пытается не подать вида.

– Ну что, нарвалась на неприятности?

– Да. Довольна?

– Нет, – ответила она тише. – Что случилось?

– На меня наорали. Я под домашним арестом. Тебе что-то нужно или ты просто позлорадствовать?

– Конечно, нет, – обиженно ответила она. – Слушай, мне правда жаль, что тебе влетело. Но я не виновата. Ты же сама поехала. И ты сама наврала.