Когда я шла по коридору, я знала, что Эмори сейчас точно так же идет по своему.

Я спустилась с крыльца, и она спустилась со своего в ту же секунду.

У меня тряслись ноги, а сердце отчаянно стучало в груди, но в то же время я чувствовала себя окрыленной. Ничего не говоря, мы подошли к центру лужайки и бросились друг другу в объятия. Я крепко прижала к себе Эмори, и она обхватила меня обеими руками, словно не хотела никогда отпускать.

– Если бы я могла повернуть время вспять, я бы все сделала по-другому.

Эмори вздохнула.

– Я тоже.

– Я бы заступилась за тебя перед папой.

– Я бы не обозвала тебя «долбаной овцой».

Я обняла ее еще крепче.

– Все-таки ты была права – я и есть овца.

– Неправда. – Эмори шагнула назад и взяла меня за руки. Мы переплели пальцы. – Ты веришь в нечто великое и значимое, и веришь всей душой. Мне это в тебе очень нравится. И всегда нравилось.

Я закатила глаза.

– Честно говоря, я уже сама не уверена, во что верю.

Я объяснила, что ее слова, брошенные в тот день в пылу ссоры, засели у меня в голове, и сначала я не знала, как с ними быть, а затем постепенно начала замечать, что они меняют мой взгляд на жизнь. Я рассказала, как смирилась с тем, что ставлю под вопрос свою религию, а после истории Люка снова начала сомневаться.

– И что теперь? – спросила Эмори.

Я поджала губы и задумалась. Мне вспомнились наша песня на Дне открытых дверей и вызов, который я приняла.

– Теперь я просто… здесь.

Она улыбнулась.

– Я рада.

– Я тоже.