Елена Кобец-Филимонова ЖАВОРОНКИ НАД ХАТЫНЬЮ
Елена Кобец-Филимонова
ЖАВОРОНКИ НАД ХАТЫНЬЮ
В. Быков. МЫ НЕ МОЖЕМ ЭТОГО ЗАБЫТЬ
В. Быков. МЫ НЕ МОЖЕМ ЭТОГО ЗАБЫТЬ
МЫ НЕ МОЖЕМ ЭТОГО ЗАБЫТЬНаверное, ни в одной из войн прошлого не была такой трудной и героической судьба тех, кто, не прини- мая в них непосредственного боевого участия, тем не менее боролся не на жизнь, а на смерть, как это имело место в минувшей Великой Отечественной войне нашего народа.
Действительно, не будучи солдатами в строгом смысле этого слова, дети, женщины, старики рисковали почти наравне с воинами, сражавшимися на фронте, потому что тоже боролись и нередко лишались жизни в этой борьбе. И все дело в том, что не бороться они не могли, а фронт их борьбы проходил тут же - и не только по полям, деревням, но и по душам и сердцам тысяч людей, населявших оккупированные территории нашего Союза.
За свободу своего Отечества сражались все: взрослые на переднем крае и в партизанских отрядах, дети и женщины дома, у порога своего жилища, на деревенской околице. Боролись, так как понимали, что только беззаветная совместная борьба может спасти поруганную фашизмом честь Родины и вернуть временно утраченную свободу. И эта свобода была возвращена, но плата за нее в человеческих жизнях оказалась такой огромной, что мы не вправе забыть о ней ни сегодня, ни когда-либо в будущем.
Враг был силен и беспримерно жесток. За малейшую провинность или оплошность со стороны населения, а тем более за прямое неповиновение властям не было пощады ни старым, ни малым. Отвечали поголовно все. Сотни тысяч людей были лишены свободы и жизни в многочисленных концлагерях, многие тысячи расстреляны без суда и следствия, другие сожжены вместе с их жилищами. На местах сотен сельских домов остались закопченные трубы уцелевших от пожаров печей.
Хатынь - именно такая, некогда ничем не примечательная деревенька в партизанском крае под Минском, которую постигла самая жестокая участь из всех возможных в прошлой войне. Тихим мартовским днем сорок третьего года отряд немецких карателей окружил деревню и за несколько часов сжег ее вместе со всеми жителями.
Эта книга - живой и бесхитростный рассказ о людях Хатыни, о ее беспримерной трагедии, о ребятишках этой лесной деревеньки, которые никогда уже не станут взрослыми. Кто знает, сколько бы вышло из них замечательных людей труда, науки и культуры, которыми, может быть, гордились бы последующие поколения, но вот их нет и никогда уже не будет.
Писательница собрала огромный материал об этой деревне, и хотя собрать его было нелегко, потому что до обидного мало осталось живых свидетелей довоенной жизни хатынцев да и самой страшной трагедии, повествование отличается правдивостью и достаточной полнотой. Перед глазами читателя в трудах и заботах проходит жизнь двух крестьянских семей с их нелегкой довоенной судьбой, до краев полной тревог и лишений в годы войны. Читатель увидит прямого, честного, умудренного жизнью деда Карабана, бескорыстного друга детворы и советчика старших; познакомится со скупо, но точно очерченным образом бабки Тэкли или незадачливого, суетливого Пучка. Особо выделены авторским вниманием судьбы младших хатынцев - Лексы, Адася, Антошки и как бы в дополнение к ним приведен рассказ городской девочки Анюты о страшной жизни в оккупированном Минске,- рассказ, трогающий и ужасающий детской своей непосредственностью. Разные люди населяли эту деревню, с различными человеческими характерами, разными склонностями и привычками. Но тот мартовский день сорок третьего года объединил всех единственной и общей трагической судьбой, за которой осталась вечная память о них, свято сберегаемая согражданами. На месте сожженной Хатыни теперь огромный государственный мемориал, как знак памяти о безвременно погибших людях этой деревни и многих сожженных в войну белорусских сел. Однако самый прекрасный архитектурный памятник не в состоянии во всей полноте передать нам тепло загубленных человеческих жизней, которые теперь так близки и интересны каждому. Нам хочется знать, как жили хатынцы, ощутить их людские тревоги и волнения, познать их надежды, которым не суждено было сбыться. Для того и написана эта книга, которая помогает лучше понять и запомнить тех, кого нет с нами, но чей подвиг на века будет освещать нашу свободную жизнь, являя собой пример беззаветной любви к социалистической Родине.
Василь Быков
В ГРОЗУ (Вместо пролога)
В ГРОЗУ
В ГРОЗУ(Вместо пролога)
(Вместо пролога)- Лё-о-кса-а-а-а!.. Где тебя черти нося-а-а-ат! - принес невесть откуда взявшийся ветер далекий, приглушенный зов матери.
Лёкса не отозвался. Приложив ухо к медноствольной сосне и сильно зажав другое чернильно-красной от ягод ладошкой, он к чему-то прислушивался. На высокой вершине в Густой хвое стучал дятел. Но одно дело слушать его стук со стороны, а другое - приложив ухо к стволу. И Лексе кажется, что сосна живая, что это не дятел стучит, а бьется ее сердце. Только бьется оно с перебоями, будто сердце у сосны больное. Лёкса слышит, как дышит сосна. И дыхание ее тоже неровное - то громче, то тише. Лёкса знает: это ветер шумит в кронах деревьев. Но он представляет, что дерево живое, и оттого ему жутко и радостно. Но вдруг тихо стало. Будто умерла сосна. Ни дыхания, ни биения сердца. Лёксе на миг показалось, что и у него остановилось сердце. От страха даже дыхание перехватило. Но вот он услышал зов матери уже совсем близко:
- Лёкса-а-а-а!.. Сюда иди, неслу-у-у-ух!.. Пярун забье-е-е-е!..
Адэля, встревоженная наступившей предгрозовой тишиной, повернула обратно по лесной тропе. Но Лёксы нигде не было видно. Темень сгустилась внезапно. Кривая молния жиганула где-то совсем рядом, и, вздрогнув, качнулась земля от оглушительного удара.
- А-а-а-а-а!..- закричала Адэля. Но голос ее потонул в страшном грохоте и треске.
В ужасе Адэля упала на колени и стала креститься. Потом вскочила на ноги и бросилась к полыхавшей сосне, от которой метнулась красная рубашка сына. Лёкса мчался от сосны, ломая хрусткий папоротник, не помня себя от страха. Адэля схватила его за руку.
- Чтоб тебя холера взяла! Во як секану дубцом! - кричала она, таща Лёксу с тропинки в молодой ельник, и, прежде чем громыхнуло с новой силой, бросилась на землю, увлекая за собой полуживого от страха Лёксу.
Так, прижавшись друг к другу, лежа в ельнике, мать и сын пережидали грозу.
Когда затихло, Лёкса открыл зажмуренные глаза - и весь обмер: перед ним пылала сосна, та самая, которая еще совсем недавно дышала, у которой билось живое сердце. Огонь безжалостно пожирал могучее древесное тело, разбрызгивая вокруг горящие капли смолы. В огне корчились ветви.
- Ма, а ей больно? - тихо спросил Лёкса.
Адэля не ответила. Лёкса смотрел широко открытыми глазами. Ему казалось, что сосне очень больно, только она кричать не может. Вот пламя подобралось к еще уцелевшей ветке - и та вспыхнула, вся изогнулась кверху, как бы моля о пощаде. А когда огонь слизал с нее все, что было на ней,- иголки и кору, ветка опустилась замертво, как обуглившаяся рука, плетью свисая вдоль почерневшего, уже не золотистого ствола... А под сосной пылал муравейник. Он загорелся от смолы, что капала и капала на него огненными шариками. Внезапный ливень плотной стеной заслонил от глаз мальчугана это грозное и непонятное ему явление, не дав разгореться лесному пожару.
И вновь шли полевой тропой мать и сын. Шуршали мокрые, примятые дождем колосья ржи, которые Адэля задевала длинной юбкой. От каждого шага женщины насквозь промокшая юбка издавала звук, будто деревянным вальком отбивали белье на речке. Над полем ярким коромыслом перекинулась радуга. И красивое лицо Адэли, уже немолодой женщины, после пережитого страха в свете радуги казалось спокойным, безмятежным. Только глаза, голубые, как выцветшие васильки, были чуточку задумчивы, отчего лицо светилось тихой грустью, как у ребенка, который только что плакал, но теперь ему хорошо, хоть не совсем еще прошла обида.
Впереди над желтым полем маячит красная рубашка Лёксы. Как ни в чем не бывало еще ярче светит солнце, звонче заливаются жаворонки, прополаскивая свое горло в голубых лужах с белыми облаками. И только порою издалека доносятся глухие раскаты грома.
ТАРАНТУЛ
ТАРАНТУЛ
ТАРАНТУЛХатыня гарэла, а сонца цьмянае-цьыянае ад дыму стала...
После дождей и гроз быстро пошли в рост посевы.
И куда ни кинешь взор - повсюду стеной стоят, лениво колышутся на легком ветру хлеба. "Скоро урожай снимать",- так думает каждый, проходя по выбитой, будто каменной, стежке, раздвигая руками нависшие над нею колосья. А в колхозной кузнице уже стоит веселый перезвон. Вот и кукушка подавилась колосом: не слышно ее призывной песни в сосновом бору. А это значит - ячмень выплывает. А за ним и рожь выплывет, потом покрасуется, нальется и к концу июля поспеет. Вот и снимай тогда урожай. Июньская теплынь нежной истомой заливает поля, небо, леса, сады, она просачивается в хаты, заполняя все вокруг радостным предчувствием. Скоро день, когда солнце не захочет уходить с небосклона, а закатившись, поспешит выглянуть вновь,- это самый длинный день и самая короткая ночь на Ивана Купалу, когда справляют праздник начала жатвы. И хатынцы готовились к празднику. Жизнь шла своим чередом. Но вдруг страшное слово "война" смерчем ворвалось в Хатынь.