В тот день, когда началась война, Лёкса, ничего не подозревая, играл с мальчишками. Он скакал на одной ноге. И все из-за Антошки. Надо ж было ему такую загадку загадать: лягушка квачет, овес скачет - что это значит? Попробуй отгадай, если не знаешь. А тут и отгадывать было нечего. Отгадка очень проста: как только заквакает лягушка, значит, пора пришла овес сеять. Будто Лёкса не знал, что овес в апреле сеют! А значит, и лягушки в апреле квакать начинают. Знал! Да ведь кто ж так загадывает? Овес скачет! Овес не может скакать. А вот Лёксе пришлось. Да еще на одной ноге. Ну, ясное дело. Раз проспорил, так и скачи, как цапля, от колхозного гумна до конца деревни. Хлопцы бежали следом и хором, стараясь попасть в такт Лексиной скачке, квакали. Громче всех квакал Антошка. Это было очень смешно и мешало прыгать. Увидя такое нелепое и веселое шествие, удивленные собаки бежали следом, громко лая и визжа от восторга. Все же Лёкса доскакал до лесного пригорка, где кончалась деревня. И вдруг появился Антошкин отец. Он ехал на велосипеде со стороны Мокряди - видать, из правления колхоза. Лицо у бригадира было мрачное. Поравнявшись с ребятней, Савелий притормозил велосипед и минуты две молча и задумчиво смотрел на загорелые возбужденные лица. Потом как-то странно обвел всех пристальным взглядом и заговорил медленно и тихо:

- Ну, вот и все. Напрыгались. По домам идите. Скажите матерям... пусть запасы делают... Война!..

В тот же день в колхозном клубе собрались крестьяне всех трех бригад, чтобы обсудить страшное событие. После собрания Савелий и другие мужики поспешили в военкомат. А через день-другой ушли на фронт. И пошло плести паутину от хаты до хаты страшное слово "война", как тарантул, которого еще не видно, но он уже где-то здесь и притаился, чтобы наброситься на свою добычу. Знали хатынцы, что паук-кровосос поблизости. И оттого, что знали, жизнь их стала безрадостной, они всего боялись, говорили вполголоса, будто тарантул вот-вот выскочит и вонзит свои ядовитые коготки в беззащитных людей. И все же теплилась надежда: авось минет их война? Кто знает? Радио молчит, и вестей никаких ниоткуда нет.

Мальчишкам не верилось: жили-жили, про войну только в книжках читали и вдруг на тебе - война! Настоящая! Вот здорово! Конечно, свой восторг приходилось от родителей скрывать, чтоб не заработать тумака или подзатыльника.

Пока все тихо было. Но тревожные вести все чаще доходили до селян. То один город немец взял, то другой, и Минск уже захватил. А вот они, хатынцы, хотя и жили недалеко от Минска, но в лесу и вдали от шоссейных дорог еще ни одного живого немца не видели. А войне уже немалый срок был. Будто и впрямь стороной обходит их, не трогает война.

- А какие они, немцы? - спрашивали дети. И тут же сами наперебой рассказывали друг другу со слов взрослых, какие немцы страшные дела творят, еще от себя добавляли. Получалось, что враги похожи на чудовища.

И все же какие они, немцы? 

РАССКАЗ АНЮТЫ

РАССКАЗ АНЮТЫ

Однажды в Хатыни появилась городская девочка Анюта. Она пришла с мамой. Ее и маму называли незнакомым словом - беженцы. И дети догадались, что оно от слова "бежать". Восьмилетняя Анюта убежала с мамой от фашистов из Минска. От нее и узнали ребята, какие они, немцы. Антошка спросил Анюту:

- А ты хоть одного немца видела?

- Видела. И не одного. Их много в Минске,- просто ответила девочка.

- А какие они? Страшные?

- Страшные. Их все боятся. У них черепа с костями на фуражках. Такие, как на бутылках с денатуратом и на трансформаторных будках рисуют.

Но ребята не знали, что такое денатурат и что за трансформаторные будки. У хатынцев не было ни прикусов, которые разжигают денатуратом, не успели провести в Хатынь и электричество. И потому, что дети не знали, черепа со скрещенными костями казались им еще страшнее.

- Хорошо тут у вас,- сказала Анюта.- Затишно. Будто и войны вовсе нет.

От этих слов мальчишкам почему-то стало стыдно.

- А ты хоть одного убитого видела? - вызывающе спросил Антошка.

- Видела. Я череп видела... он весь черный от огня... он свисает с железной койки... Бомба в больницу упала.

- И сейчас висит?

- Да.

- Страшно было тебе? Расскажи! - попросили дети.

Анюта испуганно посмотрела на ребят и как-то поежилась, будто ей холодно стало.

- Нет... не расскажу,- тихо сказала она.

Дети еще плотнее обступили девочку, уговаривая ее рассказать. Анюта отпиралась. Тогда Антошка крикнул с насмешкой:

- А ей рассказывать нечего! Она все наврала!

Этого Анюта не ожидала. С обидой взглянув на Антошку, она обвела всех глазами, полными слез, и попыталась что-то рассказать. Конечно, она многое скрыла, потому что ей страшно было вспоминать все, что довелось увидеть и испытать в первые дни войны, и все же она рассказала, чтобы не подумали, что она врет и что она трусиха. А на самом деле все было так.

Однажды Анюта нашла в маминой шкатулке под старыми пуговицами красный резиновый шарик, надетый на деревянный свисток. Обыкновенная игрушка. Такие шарики продавались в киосках на каждом углу. А сейчас ни за какие деньги не купишь. Если шарик надувать, то вместе с ним смешно раздуваются и щеки. А когда спускает воздух, он тоненько пищит: "уйди-и-и!"

Шарик много дней смешил Анюту. Но знать бы ей, что случится из-за этого пискуна, ни за что не взяла бы его из шкатулки.

Когда немцы стали бомбить Минск, Анюта с мамой убежали на его окраину: все считали, что там безопаснее. А пока они были в беженцах, враги заняли город и поселились в их переулке, где и жили в крытых маскировочным брезентом машинах, как в домах. Грузовики стояли под кленами в ряд и занимали весь переулок. Машины были огромные, зеленые, а колеса их выше Анюты. Тесно и неуютно стало в переулке. Ночью у каждой машины ходил часовой: немцы боялись спать без охраны. Днем они умывались у водокачки, брились, ели из котелков, чистили винтовки. А вечером пили вино, пели, курили, играли в карты.

Анюта видела этих фрицев один только раз. Это было, когда она, голодная, запыленная, с тяжелым узлом в руках, вернулась домой. Поначалу немцы показались Анюте веселыми и сильными. Одни играли на губной гармошке русскую песню про Волгу, другие пели. И странно было Анюте, что враги поют ее песню. "Не такие уж они и злые,- подумалось ей.- Почему все их боятся? Такие веселые вряд ли кого могут обидеть".

Когда немцы уехали, Анюта впервые вышла во двор. Каким он стал чужим! Тихий, настороженный, безлюдный. Иногда, правда, на крыльце появлялись люди, но это были совсем незнакомые люди.

Анюта спустилась с крыльца.

Две вишни стояли на меже с соседним двором. Особенно привлекательной для Анюты была старая, с раздвоенным стволом. Один ствол круто изгибался в сторону, он заменял детям скамейку: на нем сидели, когда играли в "фантики" или рассказывали всякие истории. А когда ребята раскачивались на этом стволе, а затем спрыгивали на землю, вишня мелко-мелко дрожала, будто живая. Летом вишня раздаривала розовобокие, еще не успевшие созреть горько-кислые ягоды. Сами того не зная, дети любили вишню. И вишня любила их тоже.

Еще издали Анюта увидела, что ее любимый ствол сломан. Вишня будто припала коленом к земле, и листья на ней поредели, стали желто-бурыми, будто опаленные огнем. Но зато другой ствол еще тянулся кверху. И на нем застыл янтарно-красный сок. Анюта обняла руками ствол. По старой привычке хотела полакомиться, но вдруг ей показалось, что это вовсе не сок, а кровь запеклась. Анюта легонько провела ладошкой по стволу и, опустив голову, пошла со двора.

В переулке было пустынно. Высокие угрюмые клены с тяжелой листвой отбрасывали черную тень. Еще недавно под ними играли дети. Теперь там было тихо и безлюдно.

Анюта прошла мимо кленов и остановилась у перекрестка. Она стояла и смотрела на то, что когда-то было улицей. Полуденное солнце ярко высвечивало закопченные пожаром коробки домов. От руин пахло гарью и чем-то еще, от чего поташнивало. И не было ни души. Тихо было.

Вдруг Анюта увидела кота. Он сидел под кустом сирени и высматривал воробья. Девочка обрадовалась коту. Она вскарабкалась на земляной бугор, проползла под сваленной, обгоревшей липой, обошла воронку. Кот долго и настороженно следил за девочкой и, когда Анюта протянула к нему руки, бросился наутек.

- Кис, кис! - позвала Анюта и побежала за ним.

Но одичавший кот прошмыгнул в стенной пролом больницы, оставив за собой лишь клубы пепла.

Девочка огляделась. Она стояла в узком коридоре. С одной стороны был развороченный бульвар, с другой - сгоревшая больница с железными балками, похожими на ребра скелета, который Анюта однажды видела в окне школы. От тишины звенело в ушах и дрожали колени.

И тут Анюта сунула руку в карман и нащупала "уйди-уйди". Она вынула красный резиновый шарик и несколько раз дунула в него: "уйди, уйди, уйди-и-и-и-и!.."

Девочка вслушивалась, как с дрожью затихали звуки, и ей стало спокойнее от этих живых звуков на мертвой улице.

На этот раз Анюта шарик надувала так, что из красного он стал розовым, вот-вот лопнет. Заткнула дырку в свистке и резко отпустила палец. Шарик с пронзительным визгом взметнул вверх. Анюта проследила за его полетом. И вдруг ее глаза расширились от ужаса. Из руин больницы, из пробоины в стене, где когда-то было окно второго этажа, на нее смотрел... череп! Человеческий обуглившийся череп! У девочки подогнулись колени.