– Володя, какой же ты плохой кавалер! Твоя дама исчезла, а ты даже не заметил.

В трубке воцарилось молчание. Володя просто не знал, что сказать, и был смущен. И, вероятно, раздосадован. Он не воспринимал Агату как даму, она была другом, хотя ему и импонировало, что она привлекает мужское внимание.

– Володя, не сердись! – как всегда, сгладила острые углы Агата. – Все же что он сказал об этом твоем излучении?

Тут Володя снова оживился:

– Он меня просто поразил! Он сказал, что прежде был уверен, что излучением Венеры можно пренебречь. Мало ли посторонних шумов и излучений в космосе? Это как любовь. Нас всю жизнь преследуют ее легкие касания. Но ведь живем мы практически без любви. Ведь каждый день, – он так и сказал, Агата, – проходит у нас без любви: в заботах обычной жизни, в гонке за научным результатом, в семейных дрязгах… Он сказал, что ему необходимо подумать, так ли уж безопасно пренебрегать этой исчезающей величиной. Ведь и в жизни без этой угасающей искры мало что останется. Это он сказал почему-то по-английски и так тихо, что какой-то старичок-академик стал переспрашивать. А я был так потрясен его сомнением, что подбежал пожать ему руку. Оказалось, он настоящий ученый! Сохранил способность сомневаться. Разумеется, Лахов стал меня от Смита оттаскивать. Но тот не дал. Он спросил: «Вы кто?» А этот идиот Лахов быстренько ответил, что я преподаватель иврита и что меня привела «та самая женщина».

Что-то тяжелое зашевелилось в груди у Агаты, какое-то нехорошее предчувствие.

– И что дальше?

– Дальше Смит представил нам свою жену. Она с русскими корнями – тележурналистка. Снимает о нем фильм.

– Медея?

– Ты о чем?

– Жена Медея?

– Да что ты, какая Медея! Я же говорю, русская.

– Красивая?

– Я не рассмотрел. Лахов затолкал меня в угол, чтобы я не смог ничего вякнуть. Мне все это надоело, и я ушел. Понимаешь, я теперь у них прохожу не как физик, а как «преподаватель иврита с Павелецкой площади». Анекдотический персонаж. И все для того, чтобы не брать мою теорию в расчет! Одна надежда на Смита – может, он разберется, хотя ему это невыгодно…

Агата перестала его слушать, разозленная. Володя был в своем репертуаре.

Дал себя оттеснить.

Ее исчезновения не заметил.

И вдобавок «не разглядел» жену Джона Смита.

И этот человек занимается излучением Венеры? Хотя каким только ликом не поворачивается Венера в человеческой жизни! Вот она, Агата, испытывает к Володе чувства почти материнские. Тоже какая-то таинственная трансформация любви.

Поздно вечером Агата увидела кусок хроники, заснявшей происходившее в аудитории № 430. Кусок вовсю пиарил Смита. Теперь он был потомком русских эмигрантов, изучившим русский язык в Гарварде. Вот он, в светлом костюме, с развевающейся гривой седых волос, моложаво и весело входит в аудиторию, помахивая присутствующим рукой. Что-то фальшивое почудилось Агате в этих кадрах, и Смит ей тут совсем не понравился.

Далее шел текст о теории, за которую он недавно получил Нобелевскую премию. После нее – все возможно. Нет никаких границ для воображения, для фантомов сознания.

В этот момент на экране возник Джон Смит, склонивший голову в раздумье. В кадр попал и Володя, горячо пожимающий лауреату руку. И даже Лахов, отталкивающий Володю в сторону. Комментарий не обращал внимания на все эти детали. Закадровый мужской голос с выражением проинформировал зрителей, что группа российских ученых-физиков во главе с профессором Лаховым предложила Смиту участие в совместных проектах. В конце сюжета в кадре появилось женское лицо – роскошная блондинка продемонстрировала все свои безупречные, невероятно белые зубы. Тот же голос пояснил, что это жена Джона Смита, американский тележурналист и кинопродюсер Татьяна Волкова, русская по происхождению, в отличие от предыдущей жены Смита – афроамериканки, с которой у него было трое мальчиков, впрочем, все, как в Америке принято, усыновленные. Уходя, он оставил ей и детям бо́льшую часть премии.

Тут снова показали Джона Смита, в обнимку с Татьяной Волковой покидающего аудиторию под бурные аплодисменты присутствующих.

И этот кадр Агате не понравился. Она видела Джона Смита (и того, кто стоял за ним) совсем другим. Но странное дело, хроника, напирающая на успешность Смита, подействовала на нее каким-то угнетающим образом. Она, конечно, понимала, что все это внешняя и весьма отретушированная картинка. Но у нее не было и такой.

И самое ужасное, что ее юношески-мечтательное легкомыслие, когда она еще недавно испытывала взрывы то ужаса, то счастья, вспоминая Смита-Аркадия, – и счастья, счастья было больше! – теперь сменилось жуткой безнадежной тоской, словно она падала куда-то в бездну.

Во всем, буквально во всем она была проигравшей! И все в ее жизни рассыпалось и не склеивалось. Ночью она почувствовала, что заболевает – лихорадит, тяжело дышать, а в ушах «звон непрерывный», как выразилась древняя поэтесса, когда с ней случилось нечто подобное. Эта странная болезнь тоже наверняка навеянная «кознадействами» Венеры-Афродиты, навалилась внезапно, вызывая несвойственные Агате мысли и сожаления. Почему она не тележурналистка? Почему она не молода и не может тягаться с журнальными красотками? Почему в ее жизни не случилось настоящей большой любви? Или она ее пропустила по дурости?

И внешний мир, словно почувствовав ее слабость, по-волчьи оскалил зубы.

Утром ей позвонили из секретариата института и сказали, что встреча с Петром Петровичем откладывается. Он сейчас безумно занят важной работой.

Конечно, конечно – не увидел ее в телевизионной хронике и решил подождать и посмотреть, как все обернется.

Человек, доверяющий не себе, а исключительно «внешним шумам» – прессе и телевидению. А она? Почему она сразу не отказалась от каких-либо встреч с директором? И вот отказали ей! Одно к одному.

Позвонили из редакции солидного литературоведческого журнала и сказали, что ее статью выкинули из номера и поставили нечто более актуальное. Ее статью (она касалась древнегреческой любовной лирики) перенесли на следующий год. А ведь Агата была их постоянным автором! И вот статья – неактуальна.

«Лишь тебя увижу – уж я не в силах вымолвить слова…»

– Что вы сказали?

Редактор повторила, что в редакцию звонил какой-то мужчина и спрашивал Агатин телефон. Но они не дали. Мало ли, как Агата к этому отнесется.

– Прекрасно, замечательно отнесусь! – выпалила Агата и в негодовании повесила трубку.

Эти старые девы решили вмешаться в ее жизнь, все испортить!

Хотя хуже, кажется, уже и некуда. Кто бы это мог быть?

«Зеленее становлюсь травы…» И еще «о дарах»: «Кто не принял дара, придет с дарами». Держи карман, придет! И о сокрушенном сердце: «Сердца не круши мне тоской-кручиной». Боже, как все точно!

Все боялась «сокрушенного сердца» и осталась при смутных вспышках любовных фантомов.

«В ушах же – звон непрерывный». Что принять? Кого позвать? Может, лечь в постель? Томочка в отпуске. А больше ни одного приличного врача! Ни одного приличного друга! И в холодильнике пусто. И голова кружится – на улицу не выйти.

Вот оно – счастье одиночества. «В ушах же – звон непрерывный». Кто поможет? «Золотая Афродита»? Ха-ха! Нужно позвонить в «Седьмой континент». Привезут всякой ненужной дряни, но и хлеба, и сыра, и конфет – на несколько тысяч. Денег не жалко, жалко себя…

И снова телефонный звонок. Может, это тот самый звонивший в редакцию мужчина? А вдруг это?..

Пошатываясь, подошла к телефону. Трубка в руке дрожит.

«Зеленее становлюсь травы, в ушах же – звон непрерывный».

– Что-что?

Голос в трубке женский, вкрадчивый и очень противный.

– Госпожа Рапопорт? С вами говорит Татьяна Волкова, тележурналистка. Я бы хотела подъехать к вам со своей группой. Нужно кое-что отснять. Включить интервью с вами. Джон мне говорил, что знал вас когда-то. Вы бы могли рассказать, какой он был в российский период. Его мало кто здесь помнит. Окей?

– Нет! – у Агаты даже голос задрожал от возмущения. – Нет, я не хочу! Я больна, у меня температура. И вообще, я не тот человек, который вам нужен. Снимайте профессора Лахова. Он вам все расскажет. Я не хочу!

– Госпожа Рапопорт, не упрямьтесь! – с искушающей интонацией проворковала теперешняя жена Джона Смита. – Это ваш шанс стать известной. Я узнала, что вы теперь не у дел. А с нами вы попадете в общество знаменитостей.

– Не желаю! Мне неинтересно! – вскрикивала Агата.

– Агата, я хочу с вами поболтать о Джоне, – понизив голос, сказала Татьяна Волкова. – Может быть, и вам это будет интересно. Он так странно на вас прореагировал… Я просто в недоумении! Я в бешенстве! Я в азарте! Я мечтаю вас увидеть!

– Нет! – снова вскричала Агата, словно ее хотел посетить наемный убийца, а не хорошенькая американка. – Я не могу вас принять. Я уже сказала, что больна. Если вы приедете, я вам не открою!

Трубку наконец повесили. Ну и напор у этой дамы! Агата подумала, что, когда он сказал о семейных дрязгах – это было, наверное, об их с Татьяной Волковой жизни.

С ней, Агатой, не было дрязг, а были только едва различимые космические сполохи, только исчезающие искры какого-то сильного излучения…

…Она все же легла в постель. Время было обеденное. В «Седьмой континент» она так и не позвонила. Может, попросить Володю что-нибудь привезти?