С ней самой и впрямь поступили несправедливо. Она много лет работала в институте гуманитарных исследований. Занималась античными мотивами в современном искусстве. Писала статьи и книги, которые специалисты хвалили.

А до этого она училась здесь же, в заочной аспирантуре, – в очную евреев не брали. А вот на работу каким-то чудом взяли – директор говорил, что с удовольствием читает ее статьи в журналах. «Как романы», – смеялся он, старый, испытанный временем человек с несколькими гуманитарными образованиями, в том числе с философским. Он оставался директором при всех режимах, умея к ним приспособиться, но все же сохранял научную проницательность, добросовестность и (редкое качество) доброжелательность к талантливым сотрудникам. А вот халтурщиков, даже тех, по поводу которых звонили «сверху», старался не брать. Но какое-то время назад директора «ушли», говорили, что из-за возраста. Между тем он и в свои восемьдесят был бодренький, одевался в светлые костюмы и пропускал дам вперед. Пришел же молодой «старичок», вялый и безвольный, – послушная игрушка в руках интриганов.

У Агаты были сложные отношения с заведующим отделом. На его вкус, замшелого, еще советских времен номенклатурного работника, она писала слишком живо, без той тягомотной занудности, которую подобные чиновники привыкли считать научным стилем (эту-то живость старый директор особенно ценил в ее писаниях).

В последние годы заведующий уже не скрывал своей ненависти к ней и не засчитывал часть ее плановых статей. Сам же он ничего нового уже давно не писал, без конца переписывая и чуть подновляя современной словесной риторикой свои статьи еще советских времен.

Ничего нового написать он был уже решительно не в состоянии. И отчасти это печальное обстоятельство диктовало его ненависть. Но тут добавлялось что-то еще: может быть, скрытый антисемитизм; может быть, нечто иррациональное, связанное с неведомыми космическими процессами.

И вот этот-то заведующий, Кирилл Иванович Хвостов, оказался в ближайшем окружении нового молодого директора.

Первое, что сделал новый директор, взобравшись «на трон», – сократил в их малюсеньком институте трех человек: корректора при институтском издательстве (грамматическими ошибками уже никого не удивить), уборщицу (сами уберемся) и ее, Агату Рапопорт, якобы за систематическое невыполнение научного плана (одновременно с приказом об увольнении вышла ее книга, которая была включена в институтский отчет).

Она написала докладную записку. Она пошла на прием к директору. Она кипела негодованием. Но с кем говорить? С кем спорить?

Один сочувствующий ей институтский сотрудник, приближенный к административным кругам, встретив ее в коридоре института, растрепанную, с пылающим лицом, с кипой журналов в руках, поглядел на нее с сожалением и посоветовал отступиться. Пока. Этого директора, по слухам, скоро уберут.

– А тогда вас снова примут. – В его голосе слышалась маниловская мечтательность.

– А если я уже не захочу возвращаться? – с вызовом спросила она.

– Ваше дело, – спокойно заметил «сочувствующий» сотрудник. – Да ведь и мир велик. Вы, кажется, печатались в американских журналах?

Ага, вот в чем дело! Ей не только указали на дверь, но и хотят ее отъезда из страны. Меньше будет научных конкурентов.

А она не собирается покидать Россию! Она ее любит (ее, а не этих наглых, беспринципных чиновников). Она хочет, чтобы здесь восстановились добро и справедливость и чтобы не нужно было радоваться той справедливости, которую установили для себя жители иных земель. Без ее участия. Она и лотерейных билетов не покупала, потому что ждала денег только от тех чудес, к которым прикладывала какое-то собственное усилие. Впрочем, сейчас ей не помешал бы внезапный лотерейный выигрыш. Деньги, накопленные отцом и оставленные ей в наследство, стремительно таяли. Мудрый папа в свое время поменял рубли на доллары. В противном случае, ей не на что было бы жить уже сейчас. А дальше? Кризис затягивался. Гуманитарии были самым слабым звеном в государственной цепи: никому не нужны! Едва ли она найдет работу.

Спасало какое-то врожденное легкомыслие. А вдруг доллары еще подскочат в споре с рублем? А вдруг она наконец выйдет замуж? А вдруг случится нечто, чего она и вообразить не может (разумеется, хорошее)?

Плохое – частую мигрень, ноющую боль в правой ноге, безудержное сердцебиение – она отбрасывала как несущественное. До пенсии было недалеко, но эта перспектива ее не радовала. Она хотела быть молодой и чувствовала себя молодой.

Нужно было решить очень серьезную проблему – как одеться, чтобы не выглядеть сухой ученой дамой, но и не показаться смешной.

Она выбрала черный цвет – брючный костюм из итальянской шерсти. Его сшили на заказ, что, в сущности, было анахронизмом. Но ей нравилось думать, что такой костюм есть только у нее.

Строгую черноту костюма она разбавила ниткой жемчуга и жемчужными сережками-слёзками.

Макияж был самый простой. Она с юности подкрашивала глаза и губы, что очень ее оживляло.

Она была еще вполне себе ничего, вполне сходила за молодую – подтянутая, худая, с красивой рыжеватой стрижкой и живым взглядом выпуклых темных глаз.

Ей необходимо было себя в этом убеждать, так как поблизости не было ни одного мужчины, готового ей это сказать, Володя был не в счет – абсолютный фанат науки. Она всю жизнь вызывала любовь издалека. Приблизиться к ней не решались, а сама она не делала никаких призывных жестов. И это, как и костюм, сшитый на заказ, было теперь страшным анахронизмом…

Агата даже не слишком волновалась и не задавалась вопросом, стоит ли ей идти на чужую лекцию по чужой науке в чужой институт. Да и пустят ли ее? (Это тоже как-то не особенно ее волновало.) Какие-то силы (космические?) несли ее, не оставляя места для сомнений и колебаний…

До Ляпуновки ее домчало такси. Она вышла, отметив, что шофер открыл ей дверцу, – значит, она ему понравилась. Это было сейчас очень важно. У входа сидел грозного вида вахтер. Она надела на нос очки и помахала перед вахтером билетом Союза писателей.

– Пресса, – с веселым вызовом проворковала Агата и, не оборачиваясь, прошла мимо.

Ее не остановили.

Зал ее не разочаровал. Он был такой, как на давних лекциях, когда выступали Аверинцев или Лев Гумилев, – взволнованно гудящий, ожидающий чудес, заинтересованный.

Она расписалась в листе присутствующих, поставив во всех пунктах какие-то закорючки, и невольно увидела, что тут собрались ученые из разных научных центров.

Женщин было совсем мало, и они были какие-то незаметные, словно мужчины давно указали им на их место в физической науке – очень незавидное. Ей показалось, что все ждут от этого американского (все же ей удалось выяснить в интернете, что он американец) ученого каких-то откровений. Как давно, однако, в мире не случалось ученых уровня Эйнштейна!

Биография американского лауреата, размещенная все в том же интернете, была какой-то сбивчивой и темной. Происходил из Восточной Европы. В конце 80-х годов оказался в Америке. Его взяли в Гарвард, где он сделал ряд важных открытий. Занимался развитием теории ноосферы Владимира Вернадского, обогатив космологию новым понятием – фантомосфера.

Сбивчивость и темнота же заключались в том, что совершенно не писали о его доамериканской жизни. Ни где он учился, ни об учителях – словно прошлого у него вообще не было (или он сознательно хотел его зачеркнуть).

И имя у него было типично до стертости американское – Джон Смит, какое едва ли дают мальчику из Чехии или Венгрии. Может, он происходил из англоязычной семьи?

Фотографии его тоже удивляли – все были какие-то смазанные, везде он, как преступник, старался ускользнуть от объектива, отвернуться, зажмуриться или завесить лицо бейсболкой с огромным смешным козырьком.

Лицо этого человека, на фото везде почти закрытое, пробудило в Агате какие-то смутные, неопределенные чувства. Словно он ей когда-то снился.

Ей хотелось увидеть, какой он в реальности, – на лекции ведь не завесишься бейсболкой!

Она села поближе к трибуне оратора, с краю, как делала всегда. Нередко она убегала со скучных лекций, и место с краю ей в этом помогало. Она не загадывала, как пройдет эта, но на всякий случай обезопасилась. Вокруг нее сидели мужчины интеллектуального вида, часто бородатые или плохо выбритые, с запущенными космами волос на головах. Агата подумала, что дремучая волосатость этих мужчин резко контрастирует с поголовной уродливой выбритостью не только подбородка, но и «черепушки» всех этих современных «людей дела» от олигархов до менеджеров.

Но и тем и другим не хватало артистизма, какого-то врожденного изящества, которое она в мужчинах особенно ценила. Она почти не волновалась. Дело было в том, что она хорошо подготовилась. Английский она знала вполне прилично. Но накануне вечером ее стал мучить страх, совершенно панический, что она не сумеет задать вопроса на английском, что запнется, забудет слова. Может, и в сам вопрос вкралась ошибка? Для верности она позвонила своей знакомой – заслуженной учительнице спросить, все ли у нее верно. Потом записала текст на бумажке и теперь держала эту бумажку в руке.

В научной правильности и убийственной силе Володиного вопроса Агата не сомневалась. Володя был, как и она, из гонимых. В России в эту категорию попадали, как правило, наиболее талантливые и яркие. Но сам он так устал и изверился в любом действии на научном поле, что даже свой убийственный вопрос передоверил ей.