И вдруг сквозь черты Незабудки проступило лицо девчушки. Одно было бледным, другое – пылающим, но они казались похожими, как сестры.

«Она! – пронеслась в его голове ужасающая мысль. – Не узнал свою единственную Незабудку, которую искал всю жизнь!»

Но оправдываться, бежать в «хороший буфет» и извиняться он не стал. Теперь он окончательно понял то, чему все никак не хотел верить – он стар. С ним все кончено, и это у него старческое беспамятство. И что бы он делал с такой Незабудкой? свежей, юной, наивной?! Он, не верящий в свой дар, равнодушный к житейскому комфорту, наградам и почестям, потерявший вкус к жизни? Старый старичок, что бы он мог ей дать, кроме своей никому не нужной и бесполезной жизни, кроме своей последней старческой безумной любви?

Он стоял у стены с пейзажами, вытирая платком слезы, которые беспрерывно текли по щекам. Хорошо, что так мало народу!

Внезапно он увидел и узнал свой давний пейзаж. А изобразил он на нем свое детство.

Мама сняла дачу по Павелецкой дороге, тогда еще почти не освоенной оголтелыми строителями городских панельных башен. Густые леса, деревянные домишки, туалеты во дворе…

Пейзаж поражал свежестью, каким-то весенним ликованием. В глубине дачного двора две девчонки играли в мяч. Да-да, одна из них жила на соседней даче, и к ней прибегала подруга. Как невыразимо хороша была светленькая соседка с такой прелестно растрепанной челкой! Он был в нее влюблен уже целый месяц, с первой секунды, когда увидел ее за забором. Подружки были старше него на несколько лет, и он, нелюдимый, неловкий, угрюмый подросток (хотя он догадывался, что в хорошей компании мог бы хохотать не переставая), очень дикий, ни с кем тут не сдружившийся, с восхищением и завистью наблюдал за ними сквозь металлические прутья. Они его, возможно, видели, но никак на него не реагировали. Его внимание им было неинтересно. Как бешено они хохотали, играя в самую простую игру – перебрасывая мяч друг другу. Как загадочно о чем-то шептались, сидя на скамейке. И он, прислушиваясь к их смеху и шепоту, воображал себе какую-то необыкновенную, полную тайн и радостных открытий взрослую жизнь.

Был бы он постарше, он бы непременно подружился со светловолосой соседкой, ходил бы с нею на вечерние танцульки в местном поселковом клубе и, танцуя под глубокие и хрипловато-гулкие звуки аккордеона, обнимал бы ее гибкую талию, обтянутую восхитительно прохладным сатиновым платьицем в мелкий красный цветочек на бежевом фоне (Вся красота этих простецких и одновременно упоительных сочетаний до сих пор сияла перед глазами Сергея Сергеевича). Как много у него, десятилетнего, тогда было желаний, сил, надежд! И как ярко, с какой отдачей он сумел все это передать в пейзаже, написанном в расцвете лет. И почему, почему все поглотила сухая старческая безнадежность?

Незабудка под руку с Чарльзом выпорхнула из черно-золотых дверей Новой академии живописи. Ушли. Он проводил ее глазами. Он видел ее теперь, как умел только он в особенные минуты – подробно и четко, но и словно бы чуть расплывчато, в ослепляющих лучах незаходящего солнца. Так некогда он увидел под ногами маленький голубенький цветок, который остался с ним на всю жизнь. И родственной этой встрече была встреча на даче со светловолосой девчонкой, хохочущей и глупенькой, как он тогда уже догадывался. Но эта догадка ничего не меняла. Тогда, печальным подростком, «ботаником», он открыл для себя прелесть женственного, ускользающего, бесконечно загадочного. Наивный цветок и глупенькая девочка – дачная соседка слились в его сознании в образ Незабудки. Пейзаж, написанный в зрелости, словно бы сохранил все его детские надежды и ожидания. И сейчас, когда он на него смотрел еще мокрыми от недавних слез глазами, он подумал, ему померещилось, его осенило… Нет, разве могла исчезнуть из мира та красота и та волшебная энергия, которую он хранил в себе и воплощал в картинах все эти годы? А что, если это не конец и есть какой-то иной исход его стремительно убывающих дней? И какая-то новая, уже бесконечно счастливая, пусть даже и с трагическим флером, встреча с его Незабудкой?

…Вика поставила вопросительный знак и задумалась. Неужели финал? А как же ее собственная история, которую она хотела разгадать? Не хватает какой-то заключительной встречи, которая по-новому бы осветила все предыдущее повествование. Или уж и ее отложить на смутно чаемые гениальными поэтами-визионерами, такими как наш потрясающий душу Лермонтов, незнаемые времена и бесконечные пространства, где космический адрес Земли – какие-то закоулки вселенной в «бандитском» районе между Млечным Путем и Солнцем?

Ведь переплетение человеческих судеб происходит на Земле безостановочно, и писатель, как, в сущности, и ученый, подбирает на океаническом берегу лишь отдельные, беспорядочно лежащие, красивые камешки, складывающиеся в таинственный узор…

Таинственное излучение

Таинственное излучение

Агата все же решила пойти в этот незнакомый институт на эту ненужную ей лекцию по теоретической физике, которую она с детства ненавидела. И не понимала. Должно быть, поэтому и ненавидела. И преподавательница, как она школьницей догадывалась, тоже ничего в ней не понимала. Все рассказывала по учебнику. Ни словечка от себя. Но ведь этот человек, ну, тот иностранец (англичанин он или американец?) получил за эту науку самую высокую и самую престижную в мире награду – Нобеля.

И вот ее хороший знакомый, блестящий физик, всю жизнь остающийся в тени не то в силу собственного характера, не то из-за особой злокозненности российской научной системы, не благоволившей к гениальным одиночкам, да к тому же евреям, сказал ей по телефону, что обнаружил в теории этого англичанина (или он все же американец?) страшный прокол. Можно задать вопрос, только один вопрос, – и все. Теория лопается. И как это могли не заметить коллеги, научное сообщество, нобелевский комитет? Никто, в сущности, не проверяет результаты. Можно морочить всем голову несуществующим открытием. Главное – работать в хорошем месте и иметь влиятельных друзей.

– Какой вопрос? – нетерпеливо спросила Агата. – И почему бы тебе не пойти на лекцию этого лауреата и не задать его? Надоели сплошные фальшаки и симулякры!

– Вопрос? Изволь, я тебе скажу, – Володя хрипло рассмеялся и прочистил горло. – Уважаемый сэр! По какой причине вы не учли в своей итоговой формуле мощное излучение, идущее на Землю с Венеры? Оно проверено множеством новейших экспериментов. Их можно назвать переворотными. Они меняют всю картину прежних изысканий и заставляют по-новому взглянуть на источник земной жизни…

– Браво! – вскричала Агата. – Иди и скажи ему это в лицо. Что у нас осталось, у бедных людишек от науки, – Нобель! И тот хотят подменить!

– Я, конечно, не пойду, – Володя резко понизил тон, став сразу в представлении Агаты не большим ученым, а робким, забитым российской системой человеком. – Мне наплевать на эту их мышиную возню, на эти их премии…

– Ну так я пойду! – снова вскричала Агата. – Мне опротивело наше всеобщее молчание, молчание ягнят! Да, я не волк. Я самый маленький ягненок в стаде. И я не специалист в этой вашей физике. Я занимаюсь никому не нужным сейчас делом – литературой. Но я верю тебе. И я задам ему этот вопрос. Он ведь в Москве? Я правильно тебя поняла?

Володя нервно рассмеялся, как всхлипнул.

– Надеюсь, ты шутишь?

– И не думала шутить!

Откуда в ней взялось такое нахальство?

– Да тебя в Ляпуновку не пропустят! Там по пропускам.

– Пропустят!

Потом она только удивлялась своей глупой, опять-таки какой-то нахальной уверенности.

– Адрес я найду в интернете. Назови только день и час его лекции.

– Завтра в три часа дня. Четыреста тридцатая аудитория. Ты что, действительно пойдешь?

Агата не стала ничего повторять. Она спешила выспросить Володю.

– Ты где-нибудь опубликовал свои возражения?

– Опубликовал в одном журнале. Но их в упор не видят. Я не в струе. Меня никакие академики не поддерживают. Мне так и говорят: «Нужно, чтобы вас поддержал академик». А за ним целый институт, нобелевский комитет, все научное сообщество, так сказать. Стадо баранов.

– Заметано. – Агата в ужасе зажмурила глаза. Все же она понимала, что идет на авантюру. – Я, Агата Рапопорт, задам ему этот вопрос, раз все молчат.

Володя что-то мычал в трубку, пытаясь ее остановить, но она положила трубку на рычаг, чтобы он не спугнул ее нахальной решимости.

Завтра. В три часа дня. Что-то должно измениться в жизни науки, в ее жизни, в жизни всей планеты. Она задаст вопрос, ответ на который должен поколебать важнейшие научные представления последних лет, сам взгляд на источник сил, которые движут Вселенную. Она самый маленький из молчащих ягнят, воробушек, который всю жизнь всего боялся. Зубной боли, выходить замуж, смерти мамы, лестниц, мышей и пауков. Она, Агата Рапопорт, проявит смелость и восстановит попранную справедливость…

Был будний день, кажется вторник (она не очень была уверена). На работу идти не надо – зачем считать дни? И не надо спешить в родной институт, потому что ее уволили. Взяли и сократили. В стране уже не хватало денег на гуманитариев. Не потому ли она приняла такое странное решение – бороться за справедливость в науке?