— Просто пришел. И хоронили женщину. Мне показалось — так странно, — будто что-то с тобой, будто я тебя больше не увижу.

— Митя, — сказала она строго, не глядя, — я тебя люблю безумно.

— Ты не уедешь?

— Нет, ты запомни: безумно. Запомнишь? Что бы ни случилось.

Он прижался лицом к ее коленям и молчал. А ночью (за работой) как что ударило: зачем она звонила в Дом творчества? Она никогда не разыскивала его — просто ждала. Зачем? Разбудить и спросить? Завтра спрошу (но так и не спросил, почему-то не решился). Он писал: «Три Явления просвечивают в жизни и истории. Грехопадение — начало; Тайная Вечеря и Воскресение — центр; и предчувствие Исхода: Преображение или Страшный Суд, или какой-то иной Третий путь — возможен ли синтез? Выражаясь поэтически: тонкий небесный луч встречается с безумным подземным жаром; в точке их пересечения (то есть здесь, сейчас, на земле, в душе) и происходят процессы, которые меня интересуют. Это свобода (Грехопадение), любовь (Тайная Вечеря), бессмертие (Преображение) и абсолютная смерть (Страшный Суд). Не только путь к Богу (Христос), но и отпадение от Него вплоть до убийства (антихрист)…»

13 сентября, суббота

Сначала прибыл Никита и представил отчет. Потом прибыл Сашка и тоже представил. Действия их были синхронны и безрезультатны: оба начали с Ленинского проспекта (славянофил шел по следам Символиста). Маргарита, при всей вульгарности, штучка непростая, со своим секретом, в чем я убедился в ту сумасшедшую пятницу: она знала о шашнях; словцо из ее обихода и мне как-то душевно близко («шлюха» — сказала она про мою жену — все так!). Знала, но сохраняла, может быть, годы, статус-кво — вот и весь секрет: золото, дама в лиловых кружевах и в золоте, не забывай. И Никита оказался прав: по свидетельству следопытов — и Марго, и все пятеро пациентов (начиная со Страстного бульвара и кончая Садовой-Кудринской) непрочь. Ну, как завербованная под давлением обстоятельств, непрофессиональная агентура вздохнет в облегчении с последним вздохом резидента. Разумеется, никто не выразил надежду на избавление от Вэлоса ни прямо, ни косвенно, но идейка (мечта о вздохе) носилась в воздухе. Лучше — смерть респектабельная или хотя бы ее видимость, ведь в официальном расследовании вскроются подпольная деятельность доктора и истории болезней (пусть намек на истории, на причастность). Скандал в Союзе писателей и подрыв репутаций. С другой стороны, в убойном исходе бездна драматизма, динамизма, острых ощущений для игры в словесный бисер; они придут на похороны с цветами или организуют коллективный венок от скорбящих друзей: «какой светильник разума погас, какое сердце биться перестало». А если «светильник» владеет силой нечеловеческой? Вспомним расцветающие розы на праздничном столе. Возьмем, например, Григория Распутина: исторические аналогии возбуждают к действию, успокаивают совесть, возвращают от мечтаний к реальности — да, было, было, по слухам еще безумней, еще фантастичнее, чем в самом гениальном вымысле; ни в том, ни в другом, ни в третьем я не нуждаюсь, но все же. Цианистый калий (ладно, аптекари подменили), выстрелы в упор (хорошо, не задели сердце), но даже в проруби он жил еще десять минут. Фантастика? Святой оборотень предупреждал, что с ним кончатся династия и Россия — в той перспективе, на том этапе так оно и случилось. Парадоксальный вывод Шульгина: организованный чуть позже гнев народный пришелся б на Гришку, а не на помазанника. Я видел дворец Юсуповых в Санкт-Петербурге — беломраморные подмостки для таинственной трагедии, но, кажется, основное действо происходило в подвале? Тема «русский подвал» требует специального исследования. А меня, как всегда, заносит, у меня частный случай, но не так, чтоб уж совсем простой. Не исключен такой вариант: некто (допустим, я) настигает, целится, экстрасенс успевает овладеть ситуацией — рука дрогнула, траектория полета пули изменена — некто (допустим, я) падает. Безукоризненное самоубийство на почве ревности, в состоянии аффекта. Старый друг заказывает самый дорогой венок из живых цветов — роз и лилий (покойник их так любил, бедняга; «какой светильник разума…» — это уже про меня, а не про него). Таким образом, нужна настоящая слежка, большая охота — застать врасплох, лучше во сне, еще лучше в момент… как бы поизящнее выразиться?., в момент прелюбодеяния, ну, человек, даже оборотень, занят делом, требующим как-никак сосредоточенности. Признаюсь, именно эта картинка (а не спасение русской интеллигенции из лап международного резидента) приводит все мои силы в готовность. Картинка в хичкоковском духе: выстрел в затылок, постель, простыни и голые потные тела в ошметьях мяса и мозга, в крови, она — живая, в крови, в чужой. И у меня будет секунда, чтобы все это увидеть. «Дальнейшее — молчание». И пусть они не смотрят на меня (Сашка, Никита), как на больного. Я опоздал родиться (дуэль), но сыграю по-честному, на равных: пистолет против оккультизма, жизнь за жизнь, а на том свете разберемся. Облагодетельствованный мученической кончиной, Вэлос будет порхать в эмпиреях, я же упаду куда-то вниз, ну, не в самый низ — дело житейское, общечеловеческое (убить любовника), за это и тут дают не чрезмерно, Кирилл Мефодьевич меня б вытащил (лет пять, не больше, за аффект). Но я не смогу. После приведения приговора (мой приговор, мое исполнение) не смогу. Не то чтоб я какой-то там Раскольников (в смысле сомнений — никаких сомнений, да и жизнь за сто лет уценилась — но отвращение. Вот случилась секунда. Мы втроем с сигарами «корона» сидим в кустах (возле флигеля — я жду Кирилла Мефодьевича), прячемся от фрейдиста и его соглядатаев (забавно: собираюсь, так сказать, на подвиг, а боюсь, что какой-то мальчишка сигару с позором отнимет). Кусты сирени еще зелены и пышны по-летнему, ласточкины гнезда трогательными сизыми комочками лепятся под крышу, кленовые и липовые листья на дорожке тем самым «золотом вечным горят в песнопенье» — ощущение красоты как благодати, в том же ряду дивный град в березе, Китеж-град в Светлояре, «Вселенная на молитве» и великолепный мрак сада — мое «песнопенье» сейчас заволокнется вонючей тучкой. Я пойду на дело из отвращения ко всему (и к самому себе). А потом в этой вони жить, высчитывать сроки, а потом, может, «Записки из мертвой зоны» в тамиздате издать? Нет, увольте, помилосердствуйте! А я договорю до конца: не с ним я хочу покончить, а с собой — вот в чем дело, да, инстинкт (фрейдист прав), да, удушье, привык за два года ходить по краю, да, что-то (кто-то? у древних рок) толкает прыгнуть, но непременно с ним. Будто бы без него не настоящий конец, а что-то еще останется (привидение мое останется — эманация духа пугать Вэлоса). И нечего ему тут… портить воздух. А этих (Никиту с Сашкой, да и Кирилла Мефодьевича) надо отстранить, зря связался, даже если разыщут, мне не скажут, только спугнут.