— Так кто ж из «своих» — отец?

— Отец. После семейной ссоры пошел за ней. Был в перчатках, музыкант, бережет руки: следов на вещах и на трупе не оставил.

— И задушил?

— Да. Настиг уже в подъезде дома жениха, увлек в подвал: сказать что-то очень важное, наедине, напоследок…

Имитировал кражу, вещи подбросил Юрию.

— Он сумасшедший?

— Это установит экспертиза. Несомненно, в такой ревности к дочери есть садизм. В каждом преступлении есть элементы патологии, различаются степенью. Здесь, на мой взгляд, наивысшая.

— Он сам признался?

— Сам. Я вчера был у них. Там — ад.

— Как он признался?

— Я рассказал о Юрии, о том, что его, вероятно, ожидает расстрел за второе преступление. Рассказывал долго, делая упор на ужасных деталях и подробностях, и наблюдал. Уверенность росла. Он слушал спокойно и угрюмо, но вот его руки… дрожали, тряслись, пальцы сжимались и разжимались, словно в конвульсиях. Длинные, тонкие, «музыкальные» пальцы, сухая, шелушащаяся кожа, он прятал их то за пазуху халата, то под мышками, три раза выходил из комнаты, слышался шум воды, очевидно, мыл руки. «Вы ведь скрипач?» Оказалось, давно не играет. «Лет восемнадцать? — уточнил я и добавил вне связи с темой беседы: — Шекспировская леди Макбет страдала своеобразным комплексом, помните?» — «Ну?» — удивился он. «Образно выражаясь, смывала с рук убийство — прямо как вы». Он закричал, забился, вбежала жена, все кончилось.

— Она знала?

— Они никогда об этом не говорили. Но, конечно, догадывалась, поскольку на следствии скрыла, что он ушел вслед за дочерью.

— И продолжала с ним жить?

— Говорю же: там ад.

Я представил, как он шел за ней: в осенних сумерках белое пятно плаща впереди. Но в подвале мрак, наверное, шепот, ужас, крик, хрип… потом восемнадцать лет сидел дома и мыл руки… Господи, что же это такое? Что же с нами творится? Будто упали погребальные пелены и я вышел на яркий свет — с такой силой ощутилась вдруг жизнь. И боль. Я боюсь этой боли, и у меня не будет восемнадцати лет, не будет, успокойся. А если вечность? Вечность для омовения рук — наказание Понтия Пилата… А жизнь продолжалась в сиреневых кустах, в оживленных репликах, голос Сашки:

— И вы надеетесь его спасти?

— Надеюсь. Показания отца зафиксированы.

— Поздно, — Никита включился. — Колония, туберкулез… поздно. Жизнь-то кончена.

— Поглядим, — отвечал Кирилл Мефодьевич. — Поглядим.