Я пробормотал цифры, всегда ассоциирующиеся для меня с собственным «побегом» — зовом к свободе. Эк ведь отозвалось-отомстилось… Я круто развернулся и зашагал куда глаза глядят — глаза глядели на купола Николы-Чудотворца.
Дождавшись наконец ночи полной, полновластной (больные — кто заснул, кто забылся, персонал и обычно в легком забытьи), вылез в свое окошко без стекол и пустился в путь. Подъем духа, ощущение дела после двухнедельного безделья, и кремнистый путь вот-вот заблестит, и звезда заговорит, и пустыня завнемлет (кому? то-то и дело, что не знаю). Одним словом, хорошо! И опасно. («Яко тать в нощи».) Собак отец не нашел, тихо. А вдруг они еще не легли? Нет, темно, тихо. Калитка, дорожка, лестница, чердак, солома, стропила, каждая деревяшка знакома-перезнакома и поет по-своему. Но сегодня все было в сговоре со мной… я сунул маленький увесистый сверток за пазуху. Сговор разладился, заголосила на разные голоса рухлядь в соприкосновении с моими осторожными движеньями. Второпях я махнул рукой на осторожность и бросился в сад, на улицу, к озерам, к Николе, где предварительно приглядел укромное местечко в левом приделе в углу, в груде битого кирпича. Тайник не Бог весть что, да ведь ненадолго (вопрос дней, может быть, часов), а главное — рядом, почти под рукой: пересечь парк и кладбище, войти под своды позабытые, никому не нужные… разве что баричу из Бостона да Иванушке-дурачку. А мне? Мне? Да, да, но где-то в другом измерении, где сейчас сверкают кресты и праздничные ризы, хор поет, и клир и прихожане молятся о нашем спасении.
Глава четырнадцатая: МОЙ МИЛЫЙ ДРУГ
Глава четырнадцатая:
МОЙ МИЛЫЙ ДРУГ
Алеша сидел на Ленинских горах поблизости от взмывающих и опадающих струй — то ли фонтан, то ли бассейн, — окунуться б в воду, в бирюзовые от кафельной облицовки, играющие блики, залечь на дно, жара… Он ждал. Жаждал полного примирения. Да, она пригласила его в Милое, но без Лизы это невозможно. Невозможно — он пытался, каждый божий день. Испытывая странный (странности любви) паралич воли (и мышц) на повороте тенистой улочки с высоким зеленым забором — там вдали заколдованный сад, неприступная крепость, ласковая свора. Алеша разворачивался, обретая силу и упругость, шел через сосновый борок — красноватые стволы на закате — к Кириллу Мефодьевичу, работал, валялся в траве, говорил и слушал (вчера старик сказал, что мать жива; Алеша чуть не заплакал от непонятного умиления, но справился). Работал один, если хозяина не было, говорил и слушал мысленно, обращаясь к цветам. И ждал ночи: в ночи закон подлости не действовал и свору запирали в сарай. Он стоял в кустах (попрошайка на обочине — так представлялось), смотрел, вслушиваясь изо всех сил. Ничего особенного не видя и не слыша — так, смутные голоса изредка, тени и свет, — ощущая и заполняя воображением чужую чудн