— Психоанализ, — сказал я с воодушевлением, — великая вещь. Через неделю я готов и сажусь за роман.

А может, так оно и будет — мой последний роман, сугубо реалистический. Они воззрились недоверчиво.

— Кстати о романах, — заметил Никита. — Как у тебя с Любашей?

— О'кей, — будто по-русски я соврать не мог, а меня устраивал новый поворот в беседе.

— С какой Любашей? — спросил Сашка рассеянно.

Никита доложил:

— Девочка здесь работает. Прелесть.

Но Сашку свернуть не удалось.

— Может быть, психоанализ помогает, не спорю. Но он не универсален. Психиатры поневоле взяли на себя функции священника и, по-моему, сами немного тронутые.

— Как священники? — уточнил Никита с тонкой улыбкой.

— На тех таинство рукоположения, дает силу. А у этих разве что профессионализм. Представьте, сколько чужих грехов приходится принимать на себя человеку незащищенному.

— Мить, что он делает? — спросил Никита.

— Копает, копает и наблюдает.

— И до чего докопался?

— Танатос — инстинкт смерти. Вот что шалит в моем подсознании чуть не с рождения.

— Черт! Красиво. И грехи заранее отпускаются: рок, господа, роковое проклятие, не виновен! Пусть он тебе справку выдаст — индульгенцию, хотя не знаю, что предпочтительнее: психушка или лагерь.

— Морг.

— Замолчи! — воскликнул Сашка и пояснил: — Митя не имеет права, у него дар, наследственный, да. Он мистик.

— Вот уж никогда ни сном, ни духом!

— О! — поразился Никита. — Ты меня поражаешь, Сашенька, христианин ты наш хреновенький. Стало быть, кто— то имеет право убить?