С утра было хорошо. Надо мной проносились машины, ревя из одной стороны в другую. Мир кружился где-то за головой, галактика вертелась далеко сверху, а я лежал один в палатке, смотрел на свои ноги, руки, тело, завивающиеся волосы, улыбался, и никто меня не трогал. Настоящий кайф! Был отличный повод достать бортовой журнал и начать писать.

Кажется, что невыкричанные моменты навсегда покинули нас. Но они затаились в самом дальнем уголке души, подкрадываясь к нам во снах, в мгновения откровений и опьянений. Как бы мы ни отвергали их, они помнят нас, а мы помним их. Есть два варианта: притворяться мужественным, подавляя их дальше, или вылить их человеку до капли — так полно, чтобы самому стало сначала дико страшно, а потом дико свободно. Мой блокнот — это сосуд, куда я выливаю крик, освобождая себя. Я удав, для которого каждое откровенное слово — это шаг длиной в милю. Текст — мое спасение, хотя бы немного обосновывающее бытие на этой планете.

Я провалялся несколько часов, наблюдая за тем, как насекомые сыплются на тент с другой стороны палатки. У нас есть огромное количество шансов, чтобы остановиться, взглянуть внутрь и спросить себя, что ты за человек. Мы старательно увиливаем от них, забываясь в деятельности, но они по-прежнему существуют, чтобы дать возможность узнать, зачем мы сегодня проснулись. Чтобы дать возможность побыть наедине с собой, со всем своим прошлым ужасом, благосостоянием и грехом, со всем, что есть ты. Судьба дает каждому наиболее подходящие возможности для спасения его души. Наши добрые дела — и есть средства для этого.

После обеда я вышел из логова и сразу поймал машину до соседнего городка Слайделл. Часа четыре, пережидая ливень, пришлось проторчать на парковке под крышей «Макдоналдса», который, как назло, сегодня не работал. А потом все как обычно — поднятая рука, открывшееся окно, «хаюдуинг», «вере ар юр фром», «итс осам», «летс гоу вис ми». Я сменил три машины и проехал каких-то пятьдесят миль. Хоть мы и перемещались по югу, с каждой минутой становилось холоднее.

Еще пять часов мне пришлось простоять у выезда на Десятый хайвей. Поток машин был жидким, как прослойка того гамбургера, который я нашел на ближайшей помойке, чтобы плотно отужинать. Любой путешественник, в какой-то момент скатывающийся в американскую асоциальность, занимается дампстер-дайвингом, и я не был исключением.

На улице становилось находиться отвратно — не от холода и дождя, а скорее от осознания пропащести ситуации и себя самого. Я зашел в магазин и протянул руки над жарящимися сосисками, чтобы согреться. Завязался разговор с мужчиной, представившимся Роном, который эти сосиски купил. Стало казаться, что лучше стопить в магазинах — Рон ехал в нужном мне направлении и спустя десять минут разговора согласился подбросить на сорок миль.