Публика ломилась на его выступления. Он стал кумиром американских феминисток. В одной из газетных заметок того времени говорится, что желающие пожать руку пролетарскому писателю учинили давку. В другой — что администрация женского колледжа Барнард выразила порицание профессору, который допустил на встречу с «двоеженцем» несовершеннолетних студенток. <…> В Барнард-колледж <…> его пригласил и устроил вечер в его честь не кто иной, как Джон Дьюи… крупнейший американский философ первой половины ХХ века. Но Горький, кажется, даже не догадывался, кто его приглашает. Эта встреча никак не отразилась на его концепции Америки, развернутой в его текстах. Насколько известно, Дьюи встречался с Горьким не только в городе Нью-Йорке, но и вот в этом адирондакском поместье, куда его пригласили супруги Мартины. Эта замечательная женщина, Престония Мартин, устраивала там что-то вроде летней школы, куда приглашались интеллектуалы, политические мыслители, литераторы и обсуждались самые актуальные гуманитарные вопросы. И в то время, когда там гостил Горький, там находился и Дьюи. <Не известно>, говорили ли они о чем-либо философическом, но <…> в письмах и сочинениях Горького это никак не отразилось[АБАРИНОВ].

В контексте данной статьи следует особо подчеркнуть, что наиболее значительным из всех публичных акций Горького в США является его выступление на еврейском митинге в Нью-Йорке 12 (25) апреля 1906 г. Перед своими еврейскими слушателями он произнес пламенную речь, которая буквально через два месяца была опубликована на русском языке в парижском журнале «Красное Знамя» (№ 3, 1906), а затем отдельным изданием в брошюре «О евреях» [ГОРЬКИЙ-ОЕ. С. 3–9].

Еврейский вопрос. Эти два простых слова содержат в себе одну из печальнейших и позорнейших исторических трагедий. Мы привыкли произносить их без острого чувства отвращения и злобы; несмотря на это, эти слова обозначают длинный ряд жестоких несправедливостей; они пропитаны реками пролитый человеческой крови. В них отражается отвратительнейшее черное пятно, оскверняющее разноцветную человеческую жизнь. Еврейский вопрос, так густо запачканный грязью лжи и клеветы людей, его создавших, по моему мнению, совершенно простой вопрос. Он имеет своим источником психологию того сорта людей, отношение которых к обществу основаны на принципе: мир существует только для того, чтобы доставить мне покой и наслаждение. Для людей, которые ничего, кроме своего я, не замечают, для которых всё, кроме их собственных грязных потребностей и наслаждений — трын-трава, — для таких людей еврей существо загадочное ненавистное. Они должны ненавидеть еврея за его идеализм, за то, что, по-видимому, никакая сила в мире не уничтожит его удивительно-беспокойного, всё изучающего, всё испытующего духа. Считаю нужным пояснить свою мысль, чтоб никто не мог сомневаться относительно того, в каком смысле я употребляю слова идеализм и материализм. В данном случае я под идеализмом понимаю не определённое философское мировоззрение, а геройский дух, внушающий человеку взгляд на самого себя, как на сказочного Геркулеса, поддерживающий в нём мужество разрушать всё дряхлое и гнилое и откинуть вон, подобно тому, как Геркулес чистил Авгиевы конюшни и выкидывал вон всякий негодный мусор. Этот идеализм духа вовсе не противоречит материалистическому пониманию человеческой истории, ибо весь этот идеализм и есть творец материалистического учения. В продолжение всего тяжелого пути человечества к прогрессу, к свету, на всех этапах утомительного пути еврей стоял живым протестом, исследователем. Он всегда был тем маяком, на котором гордо и высоко разгорался над всем миром неослабный протест против всего грязного, всего низкого в человеческой жизни, против грубых актов насилия человека над человеком, против отвратительной пошлости и духовного невежества.