Антология карфагенских поэтов, содержащая эти, да и другие сведения о процветании культуры и искусств в вандальской метрополии, содержащая немало истинных шедевров лирики и иных жанров, вполне могла быть создана еще семью столетиями ранее, но. В этом случае место «псалтриссы» заняла бы флейтистка, место «пантомимы» — танцовщица с кроталами (аналогом позднейших кастаньет), вроде прославивших еще древний иберийский Тартесс (библейский Таршиш-Фарсис, по пути в который был выброшен за борт корабля ветхозаветный пророк Иона, проглоченный затем огромной рыбой и проведший в ее животе три дня). Любовь к подобным представлениям присуща людям всех народов и времен, и ставить ее в вину или упрек лишь одному народу (в нашем случае — вандальскому) было бы не слишком справедливо и бессмысленно. Даже страдания православных мучеников на цирковой арене Карфагена были, в сущности, ни чем иным, как достойной сожаления уступкой вандальских царей своим, привыкшим к кровавым зрелищам, прежде всего, не вандальским, а римским подданным. Слабым подражанием древнеримской цирковой жестокости, дававшей, может быть, царям вандалов Гунериху или Тразимунду, так сказать, возможность ощутить себя Нероном или Коммодом…

Итак, составить себе четкую и однозначную картину нравов вандалов африканского периода на основании дошедших до нас письменных свидетельств, нам совсем не просто. Попытки Гейзариха внедрить в среду своего государствообразующего, вандальского, народа строгую мораль, заставив его жить «по-пуритански», многократно засвидетельствованы, причем враждебными ему источниками, и потому не подлежат сомнению. Но столь же несомненной представляется и безуспешность этих попыток. Очевидно, ему не удалось воспитать народ в правильном, с точки зрения способности к выживанию, духе, привив ему иммунитет к искушениям, одолевающим его в условиях новой, сладкой и привольной, жизни в «хлебном раю» римской Африки. Но зададимся вопросом: почему, собственно говоря, вандальский царь должен был добиться успеха в области, в которой его не добились столь великие правители, как римский император Август (до Гейзериха) или французский король Людовик IX Святой (после Гейзериха)? В борьбе с природой человека как царям земным, так и князьям церкви всегда удавалось добиться лишь «пирровых» побед. Ибо после принятия ими слишком суровых мер, успешных лишь по видимости, накопившаяся подспудно свойственная человеку тяга к наслаждениям, неудержимое стремление к удовлетворению этой непреодолимой страсти, во что бы то ни стало, всегда оказывалась сильнее самых строгих ограничений «морального кодекса»…