ОА: Знали ли вы о круге ленинградского феминизма?
ОА:МЧ: Лично я не знала, потому что этим не интересовалась. Меня больше интересовало искусство и андерграундная среда. К сожалению, я очень поздно познакомилась с творчеством петербургских художников, если Тимур Новиков – это все же наше поколение, и мы были знакомы, то работы Евгения Рухина, например, я узнала гораздо позже.
МЧ:ОА: В книге Эндрю Соломона «The Irony Tower» Константин Звездочетов является выразителем любопытной точки зрения. Он говорит, что позднесоветская женщина, эмансипированная по праву рождения, высшей ступенью государственной эмансипации считала образ шпалоукладчицы, и ассоциировать себя с ней совершенно не хотела.
ОА:МЧ: Совершенно верно…
МЧ:ОА: Он говорит дальше о том, что в 1980‐x произошел возврат женщины в дом, к консьюмеристским идеалам – потребления и светской жизни, и женщины стараются в это время быть максимально «женственными» в противовес государственному обезличенному образу…
ОА:МЧ: Костя говорит про советское общество вообще или про наш круг художников-нонконформистов? Например, мои родители – ученые-геологи, в их среде было принято, чтобы женщины ездили в далекие экспедиции, переносили тяготы наравне с мужчинами, защищали диссертации, занимались наукой. У моих родителей не было ни одной знакомой женщины, которая бы занималась «консьюмеризмом» и светской жизнью.
МЧ:ОА: Я хочу спросить вас о женских выставках 1990-х. Вы во многих из них участвовали…
ОА:МЧ: По-моему, они начались еще в 1980-е. Была выставка «Посещение» 1989 года, которую делал Иосиф Бакштейн. Там под женскими псевдонимами участвовали работы Константина Звездочетова и самого Бакштейна.
МЧ:ОА: Каков был ваш интерес – женский или феминистский?
ОА:МЧ: Я не могу отделить одно от другого.