Адъютант спросил во второй раз:

— Кому ты несла хлеб?

Он спросил это вкрадчиво, почти дружелюбно. Тогда старуха заговорила заплетающимся языком, удар, видимо, оглушил ее.

— Переводчика, — приказал адъютант. Дежурный вышел из помещения. Адъютант ходил взад и вперед по бункеру и курил. Вскоре явился заспанный переводчик, он был явно зол, что его потревожили.

Адъютант повторил свой вопрос, переводчик перевел. В ответ старая женщина произнесла несколько слов и затем замолчала; с необъяснимым спокойствием смотрела она через маленькое окошко в ночную тьму.

— Говорит, что кормит голубей, — перевел переводчик.

— Лжет, — сказал адъютант совершенно спокойно. — Гауптшарфюрер!

Дежурный щелкнул каблуками. Он рванул к себе ящик письменного стола и вытащил кабель с резиновой изоляцией. Выражение его лица как будто говорило: «То, что последует за этим, ниже моего достоинства». Он сунул кабель Веберу. Тот, как бы примеряясь, взмахнул кабелем и со свистом рассек воздух.

Услышав шум, старая женщина повернула голову, и ее блуждающий взгляд скользнул по кабелю, потом она вновь стала смотреть в полную тьму.

— Чего вы ждете? — спросил адъютант. В его голосе звучала ирония.

Вебер ударил. Он ударил старуху три, четыре раза по голове. Она упала на пол и тяжело привалилась к бетонной стене бункера. Переводчик наклонился и стал ее уговаривать. Мне казалось, что она без сознания, однако с большим усилием старая женщина произнесла несколько слов.

— Она настаивает на своем, — заявил переводчик. — Старуха говорит: «Я кормлю голубей».

— Продолжайте! — сказал адъютант. Он, рассматривал свои ногти.

Тут Вебер впал в бешенство. Со всего размаха наносил он старой женщине увесистые удары по голове, все время только по голове. Она вся обмякла и рухнула на пол вниз лицом. Тогда Вебер остановился, хотя его рука, судорожно сжимавшая кабель, продолжала дергаться в ритм ударам. Старуха лежала на полу, из ее носа тоненькой струйкой бежала кровь, а из неподвижного рта, клокоча, вырывались какие-то слова, все одни и те же слова.

Адъютант зевнул.

— Прекратим, — произнес он скучающим тоном.

Затем его взгляд упал на меня.

— Увести, — сказал он, и это было скорее добродушное распоряжение, нежели приказ: — Расстрелять!

И он оставил бункер.

Я услышал грубый, хриплый голос, повторивший приказ. И, только склонившись над старой женщиной, я понял, что этот голос принадлежал мне. Я поднял ее. Она была не тяжелее ребенка. Когда я выносил ее, теплая кровь бежала по моей руке. Толчком ноги я прикрыл за собой дверь бункера. Выйдя на холодный ночной воздух, я ощутил дрожь, охватившую тело женщины.