Они подъехали к Архангельскому — правительственной резиденции, где происходили заседания и отчеты Губернаторской палаты. С тех пор, как многократно умножилось количество округов, губернаторы перестали входить в Совет федерации и составляли особую палату, контактами с которой ведал спецпредставитель правительства; в последний год это был Тарабаров, приземистый, краснорожий, вовсе уж неотличимый от обкомовского секретаря где-нибудь в хлебородном крае на юге России лет сорок-пятьдесят назад. Все советские типы оказались неистребимы, как, впрочем, и все русские: это служило лучшим доказательством непрерывности истории, и если Аша в чем-то и была права насчет циклов, то по крайней мере в этой форме бессмертия. В царской России Тарабаров был бы кучером, ибо все в его характере и облике располагало к добиванию и без того загнанных кляч. Губернатор презирал таких чиновников, но как государственный человек понимал, что если бы не они, быть омерзительными пришлось бы нам. Он и мысли не допускал, что Тарабаров вызовет его из-за Аши: главный региональщик до такой степени не верил ни во что трансцендентное, что разносить губернатора из-за легенды не мог бы и в кошмарном сне. Вдобавок погода в Москве была прелестная, после вчерашнего дождя благоухали придорожные хвойные леса, в Архангельском щебетали уже почти забытые губернатором птицы средней полосы — в Сибири все было другое, да и погода этим летом стояла отвратительная. Губернатор вышел из машины, барственно кивнул шоферу — он умел держать дистанцию с чужой прислугой — и легко взбежал на крыльцо трехэтажного новостроя, где заседали теперь вызываемые в Москву наместники.

Это был типичный квазидворянский, классицистский особняк эпохи второй стабилизации — стилизация и стабилизация не случайно различались всего двумя буквами; правда, при воспроизведении усадебного стиля начисто выпадало главное в нем, а именно удобство. Особняк в Архангельском выглядел как жилище помещика, задумавшего любой ценой доказать свою преданность державности. Сам особняк был велик и широк, к нему были пристроены два невысоких и узких крыла — левое и правое, долженствовавшие, вероятно, символизировать торжество центризма над крайностями; центризм вообще преобладал в визуальных искусств последнего времени, даже и бабочек в детских книгах изображали с маленькими крыльями и непомерно развитым, мускулистым тельцем — не бабочка, а прокладка с крылышками. В особняке размещался зал заседаний, тоже непомерно огромный — всех губернаторов не набиралось и восьмидесяти человек, даже и при самом полном сборе, случавшемся только в день Родины (главный государственный праздник, установленный взамен Дня независимости вот уже пять лет как и отмечавшийся в день обретения Влесовой книги). Зал вечно пустовал, а бесчисленным службам, всему аппарату федерации и консультантам Тарабарова приходилось ютиться в крошечных комнатках второго этажа. Иррациональность хороша, но зачем еще и неудобства? Охраны у здания было мало — двое курсантов да швейцар; оно и понятно — главный фильтр стоял на въезде в Архангельское; те, от кого стоило защищаться, внутрь не попадали.