На минуту губернатор задумался о том, почему со времен первой стабилизации, когда нефть еще была нужна всему человечеству, а о флогистоне никто не подозревал, — им и некоторыми другими бесспорно патриотичными, лояльными людьми, любящими Родину не для фразы, так синхронно овладело одно чувство, которое проще всего будет назвать тошнотой. Тошнотворность происходящего была особенно очевидна по контрасту — во дни, когда нефть стоила по семидесяти долларов за баррель и у страны постепенно начало появляться все, что она, в силу хамской и рабской своей природы, считала настоящими признаками свободы. Первым таким признаком она объявила стабильность и довольство, тогда как стабильность — первый признак гибели, остановка сердца; счастливые общества не бывают стабильны — они стремительно, бурно развиваются. Главное же — губернатор отлично чувствовал, что стабильность эта достигается ценой активизации худших качеств населения и отказа от всего лучшего, на что это население было способно. Разумеется, такие мысли приходили ему только в приемной у нелюбимого Тарабарова, чиновника того востребованного типа, который был губернатору априори враждебен; разумеется, дело осложнялось беспокойством за Ашу. Как она там? Но как раз это беспокойство было чувством человеческим, а ничто человеческое не требовалось. Чтобы поддержать стабилизацию, каждый, включая правительство, губернаторов и военных, обязан был ориентироваться на посредственность, работать вполсилы, душить в себе интеллект, что отлично удавалось при помощи такого вот телевизора, — потому что любое сильное государственное решение или даже талантливая книга уже означали бы дестабилизацию. Ясно было, что Россия постсырьевой эпохи, Россия во времена флогистона — не выдержит ни малейшего яркого события, и даже простое чувство самоуважения в людях ей уже невыносимо. Платой за стабилизацию была всеобщая ориентация на посредственность; чтобы жить лучше, требовалось стать хуже, и этого губернатор не любил. Он обожал прекрасную бессмысленность, но бессмысленность в действии, а не в тупом ожидании: прекрасно освоение космоса или строительство вавилонской вертикали в небеса — но нет ничего глупее строительства ж/д в тайге или многочасовых ожиданий в приемных. Он был, кажется, государственник без государства; рад был послужить, но знал, что истинное служение немедленно скомпрометирует его перед высшей властью, а то и убьет всю стабилизацию. Здесь теперь все надо было делать спустя рукава, вполсилы, лучше бы медленно — чтобы все вновь не сорвалось в хаос; в результате первая стабилизация привела к формированию небывалого класса — посредственностей, которым очень хорошо жилось. Губернатор отнюдь не завидовал новому классу — он просто знал, что в результате такой селекции государством скоро будет управлять кухарка; более того, безграмотность этой кухарки станет залогом самого существования государства, потому что любой грамотный правитель начнет что-нибудь делать, а это и есть главная угроза. Губернатор представил себя десять лет спустя. Должность сведется к чтению почты. Он вышел на лестницу и отзвонил Никите.