На втором этаже, в приемной Тарабарова, пришлось долго ждать, хотя назначено было строжайше. Прочих посетителей не наблюдалось вовсе. Вероятно, Тарабаров разгадывал кроссворд. Бесшумный секретарь (на известном государственном уровне вся прислуга была мужская) предложил посмотреть телевизор. Губернатор без энтузиазма согласился. Мужской прислуги он терпеть не мог: во всех этих пожилых вышколенных мужчинах чувствовалось невыносимое двуличие. Ясно было, что истинное их предназначение — вовсе не стаканчики подносить и телевизор включать, а пытать несогласных в случае необходимости, охранять хозяина от покушений, пробовать за него пищу; ясно было, что это не столько прислуга, сколько охрана, — и в их мягких движениях, в абсолютной бесшумности, в покорности, которую не всякая горничная изобразит, чувствовалась скрытая жестокая сила. Так, вероятно, отвратительны руки брадобрея — сильные, но вынужденно нежные; вообще в этих секретарях-мужчинах было нечто педерастическое. То ли дело Никита — Никита был совершенно иное дело, и не секретарь, а камердинер, почти друг. Он позволял себе ворчать, как ворчал Савельич на Гринева, и смотрел на губернатора без подобострастия. Его придали не из Москвы — губернатор сам нанял на месте и школил полтора года, пока не вытравил рабства и не насадил достойного, сдержанно уважительного отношения к себе: что значит полтора года общения с внутренне свободным человеком! Здесь же, в придыхательном произнесении формулы «Обождите, Савелий Иванович занят», во всем облике подтянутого пожилого служаки чувствовалась такая нега, почти страсть — что губернатор почувствовал неловкость, словно подглядел акт любви или, того хуже, мастурбации.

Секретарь включил телевизор; шло ток-шоу — толпа в останкинской студии живо обсуждала вопрос, вредна ли ребенку пустышка. Ломались копья. Губернатор пощелкал кнопками и попал на другое ток-шоу: сторонники ежедневного секса оголтело спорили с приверженцами еженедельного. На третьем больше часа длился прогноз погоды, в целом комплиментарный, хотя и не свободный от некоторой здоровой критики. В адрес погоды было можно, хотя и она все чаще нравилась дикторшам. Ее было почти не в чем упрекнуть. На четвертом канале шел экономический обзор — объясняли, почему бензин дорожает, несмотря на то, что во всем мире нефть стремительно дешевеет и годится теперь лишь на смазку, да и та по большей части искусственная. Выходило, что для переработки нефти надо было очень много валюты, а взять ее было негде, ибо нефть больше никто не покупал; таким образом, водители оплачивали всю деятельность «Русойла», насобачившегося варить из нефти еду, пиво и мыло. Попутно показали митинг в Крыму: население протестовало против флогистона. На русском газе им жилось лучше. На трубах бывшего газопровода, местами проходившего над землей, писали теперь всякие гадости, скучали по газу только в Крыму — но и там митинговали как-то вяло. Губернатор разглядел несколько знакомых лиц — эти гастролеры почти не скрывались: в прошлом году один из них на прямой линии спрашивал президента, почему тот похудел, а другой, то есть другая — ядреная баба со свекольными гипертоническими щеками — только что рассказывала в ток-шоу на первом канале о том, что пустышка есть отмазка ленивых матерей, а ты поди-тко покачай-ко! Никто уже особенно не скрывался, в этом бесстыдстве было даже что-то обаятельное.