Заключение

Заключение

В Петровскую эпоху произошел ключевой переворот в политическом сознании господствующей элиты. Его следствием стало возникновение рационального объяснения политического действия, которое должно быть осмыслено теми, кто был связан с его трансляцией и кого оно непосредственно касалось. В первую очередь стала необходима легитимация действий, подразумевающих политическое насилие, поскольку они меняли status quo и приводили к «преображению» традиционного порядка. Хотя религиозная аргументация не снимается на протяжении всего имперского периода русской истории, она приобретает подсобное, второстепенное значение, равное ритуалу и риторике, даже если занимает первое место на страницах манифестов и указов. Мистическая концепция власти продолжает сохранять ореол, но отнюдь не для действующих лиц политики. Осознание представителями дворянской элиты себя как «стацких мужей», «политиков», «слуг» не только государя, но и государства ведет их к рационализации понимания власти и ее действий. Эти новые светские политические акторы начинают искать столь же светские рациональные стратегии легитимации своих действий. Во многом данный процесс оказался обусловлен не только знакомством с жизнью европейских стран, ставшим возможным благодаря образовательным поездкам представителей московского дворянства за границу, но и в связи с расширением круга их чтения за счет европейской политической литературы.

В петровское царствование начинает формироваться по-европейски образованная читающая публика. Круг этой читающей публики довольно ограничен и зачастую совпадает с теми московскими «пенсионерами», которые были отправлены на обучение за границу, и теми, кто следует установленной ими моде на чтение книг, где «начальные политицы о всякой Речи Посполитой мнят и разсуждают». Однако этот круг порождает мысли и идеи, которые не всегда совпадают с «умоначертанием» самого государя. Блестящий представитель данной «публики» – князь Д. М. Голицын, который много читает и усердно изучает европейских мыслителей. Именно из этого круга до царя доносились «роптание» и «вредное блазнословие», которые требовалось опровергнуть, но «резоны и доводы» власти необходимо было озвучить уже на новом языке, принадлежащем самим «ропотникам» и «прекословцам». Власть «присваивает» себе новый язык, ибо ничто не может заставить ее говорить по-новому, как только наличие людей, которые могут понять этот язык[527]. Причем, заметим, этот образованный слой принадлежал к старой московской элите и был социальной опорой власти, а в его консолидации был заинтересован сам царь-реформатор.