Итак, становление нового политического языка власти было непосредственно связано с насильственными действиями, порывавшими с неким «нерациональным» порядком[529], и необходимостью рационального обоснования порядка устанавливаемого. Этот язык был нужен для создания единого коммуникативного поля с элитой, которая также менялась вместе с реформами. Отвергаемое языком власти не обязательно должно было быть связано со «старым порядком»: наоборот, зачастую историческая преемственность выступала как форма легитимации «новоустановленного», власть каждый раз «изобретала традицию» для восстановления связей, разорванных актом царственного насилия. Так, Петр I апеллирует в своем праве низлагать и назначать наследников к опыту предшествующих монархов Европы и Азии, поднимаясь от библейской древности к русским великим князьям. Братья Н. И. и П. И. Панины обосновывают низложение «самовластного государя» тем, что он разорвал «союз» с народом, основанный на древних фундаментальных установлениях, о которых незадолго до того узнали из трактатов Ж.-Ж. Бурламаки и Э. Ваттеля. При этом Н. И. Панин прямо заявляет императрице, что «частые перемены равно же вредителны Государству». Он говорит с горькой иронией, что «Россия нужды не имеет вне себя искать тому доказательств, у ней те уставы почти так же часто и с такою же легкостию переменялися», поэтому «она, к своему нещастию, видела не токмо почти безпрестанно престол своих Государей потрясаемым, но и на нем сидящими поляков, растриг и беглецов»[530]. Получается, что реформы, предложенные Паниным, обосновываются скорее необходимостью восстановить «ниспроверженную» традицию, чем ввести «новшество».
Сам политический дискурс власти приобретал подвижный композитный характер, сочетая различные политические понятия и концепции, восстанавливая ветхие средневековые доктрины и одновременно вводя новейшие договорные теории. Воспроизводя и увязывая друг с другом концепты разных политических языков, авторы официальных текстов использовали заимствованные понятия для защиты и обоснования очень конкретных политических задач, стоявших перед властителем в каждый конкретный момент. Показательно, как введенное Феофаном Прокоповичем понятие «Маестат», или «Величество», приобретает новые оттенки и используется для обоснования противоположных политических принципов автором «Высочайшего повелителства» в конце 1740‐х годов. «Государство» из «Правды воли монаршей» уже не совпадает с «государством» манифеста от 6 июля 1762 года, так же как «благой» и «самовластный государь» 1722 года становится в екатерининском манифесте «необузданным» тираном, а «самовластие» прямо противопоставляется своему бывшему синониму – «самодержавию». Каждый раз политическое понятие вписывается новым автором в заданный языковой и социальный контекст, меняя содержательные оттенки. На первый взгляд кажется, что связующим звеном всего правительственного дискурса в России XVIII века была