– Куда?

– А куда? – неожиданно по-взрослому, в тон ей, переспросила я.

– Вот сюда! – торжественно провозгласила Тетя и, взяв меня за руку, довела до противоположного конца стола, где посадила на отдельный стул прямо напротив Бабушки. – Ты теперь у нас почти школьница, у тебя сегодня день рождения, и тебе поэтому полагается почетное место!

Но самое удивительное было то, что возле моей тарелки стоял такой же, как у всех, бокал и мне в него плеснули чуть-чуть привезенного нами из Крыма красного вина, правда, сильно-сильно при этом разбавив водой.

– Дорогая моя внучка, – начала чуть дрогнувшим голосом Бабушка, когда наконец и Света, и Зинаида Степановна, принеся все, что забыли, найдя все, что упало и закатилось, поспорив обо всем, что надо подавать сейчас, а что потом, наконец успокоились и подняли свои бокалы. – Вот что я хочу тебе сказать…

– Маша! – шепотом подсказала мне Тетя. – Бокал-то подними!

С непривычки я даже растерлась, но покорно, сколько хватило моей руки, обхватила хрупкую стеклянную посудину.

– Сейчас ты этого, конечно, не поймешь… но точно запомнишь. И когда вырастешь совсем большая, и, может быть, меня уже не будет рядом, мои слова и мой подарок сослужат тебе хорошую службу.

Бабушка остановилась, посмотрела в бокал, перевела дух и продолжила:

– Самые страшные потери – те, которые мы не замечаем. Я хотела бы, чтобы ты не заблудилась в той новой жизни, что тебя ожидает. Чтобы ты всегда отдавала себе отчет в том, что тебе на самом деле дорого, а чем можно и пренебречь, что действительно главное, а без чего и можно обойтись… И тогда мой подарок, уже один раз сохранивший тебе чудо жизни, всегда и во всем будет осенять тебя своим благословением и хранить на всех твоих путях.

Бабушка пригубила вино, поставила бокал, выбралась из-за стола и направилась к шкафу. С самой верхней полки она бережно достала что-то, завернутое в белую вышитую ткань. Развернула, и в ее руках оказалась та самая старинная икона, с которой разговаривала она в ту самую страшную ночь моего рождения. Суровая и в то же время милостивая Божья Матерь простирала с нее к нам руки, растягивая над нашими глупыми и безбашенными головами свой девственный широкий шелковый плат.

Я, смутившись, встала, приняла из Бабушкиных рук ветхую доску и окончательно растерялась, не зная, куда ее девать и что с ней делать.

– А ты иди в свою комнатку и поставь ее на полочку в голова́х кроватки своей, – шепнула мне тихонько сидевшая рядом со мной Зинаида Степановна.

И я послушно, внимательно глядя под ноги, боясь запнуться и уронить ветхую темную доску, прошлепала к себе и, пересадив свадебную куклу на кровать, водрузила икону на ее место на полке.