Я был еще под впечатлением этой чудесной музыки и бури оваций, устроенной темпераментными нью-йоркскими меломанами русской певице, когда в ложу зашел Витя и сказал, что может немедленно познакомить меня с ней. Не в меру взволнованный, я чувствовал себя ведомым какой-то непонятной внешней силой, когда мы шли театральными закоулками за сценой в гримерную актрисы.

Когда мы вошли, она уже сняла парик с длинными черными волосами. Светлана оказалась коротко стриженной шатенкой, не такой эффектной, как на сцене, но очень милой молодой женщиной со слегка вздернутым носиком на вполне славянском лице. Виктор отрекомендовал меня всякими высокими словами. Я поздравил Светлану с успехом, рассказал, как люблю эту оперу, что слушал ее еще в Советском Союзе с Марией Биешу в главной роли, но что сегодняшнее исполнение превзошло всё, что мне известно, — это была правда. Светлана отвечала со сдержанной благодарностью. Я был очень возбужден и многословен, сказал, что Пуччини, на мой взгляд, последний оперный классик, что на нем классическая опера закончилась и никогда уже не возродится, напористо пытался обосновать эту точку зрения примерами неудачных современных опер. Она с улыбкой, обращенной к дилетанту, возражала: «Не думаю, что настало время хоронить оперу… Я вскоре буду петь в „Войне и мире“ Прокофьева, а ведь эта опера написана лет на двадцать позже последней работы Пуччини». Я упорствовал, чтобы только не заканчивать этот разговор: «Премьера оперы „Турандот“ была в 1926 году — уже после смерти автора. Думаю, что это и есть дата конца оперной классики». Светлана встала, давая понять, что встреча окончена, подала мне руку и сказала: «Через два года после предлагаемой вами даты „конца“ Шостакович написал оперу „Нос“, и вскоре „Метрополитен“ будет ставить ее… Была рада познакомиться, Виктор говорил мне о вас много хорошего. Спасибо за добрые слова…»

Словно юноша, ищущий поощрения у любимой девушки, я мучительно выдумывал, что бы такое сказать для продолжения разговора. Что-то тревожно удерживало меня здесь около этой женщины, в голове стучало…

— Вспоминаю, что ваша фамилия Однолько имеет украинские корни. Так называли на Украине одинокого человека. Ваша сегодняшняя героиня обречена на одиночество, потому что она нравственно намного выше всех окружающих… А как у вас в жизни?

— О, это интересный вопрос… — с усмешкой сказала она и, обведя глазами комнату, добавила: — Как видите, здесь этого нет, но одиночество бывает не только от превосходства в чем-то… Когда я попала в Ленинградскую консерваторию прямо из Хабаровского училища, мне было очень одиноко, потому что у меня не было в Ленинграде ни одного близкого человека.