Я уже понимал, что увидимся мы не раньше, чем в кино, – и то под вопросом.

И чем мне занять все это время? Надеждами? Тревогами? Скандалами с ней? Сидеть и тупо таращиться в стену, на ковер, на окно – в духе какого-то из этих опустошенных персонажей Хоппера? Шляться туда-сюда по Бродвею? Броситься звонить друзьям, которых я до сих пор безмятежно игнорировал? Поплавать в ванне? Пожить с самим собой?

А разве не этим я до сих пор занимался – жил с самим собой, причем с полным омерзением?

– Обломщица!

Она услышала тоже. Не только спертое дыхание, но всю глубину моего отчаяния и бесплодную попытку скрыть ее легким распевом.

– Обломальщица, – произнесла она, придавая слову легковесность – ее обычный способ снять напряжение.

Тут прибыли два ящика с вином. Я расписался и попробовал придать голосу весомость. Но повизгивание было не скрыть, даже в разговоре с рассыльным.

– Я как раз собирался приехать… – Я не договорил. Бессмысленно. Она уже все постановила: обещала позвонить. Незачем дергаться.

– Где ты будешь? – спросила она.

– Буду сидеть во тьме рядом с тейлефоном.

Мы засмеялись. Но я уже знал, что за сегодняшний день ни на миг не войду в здание, где есть риск потерять телефонный сигнал.

Половина десятого. В половине десятого третьего нашего дня мы уже миновали Гастингс. Сейчас казалось – это так далеко. Даже булочки, кофе, непристойный жест, которым она так меня ошарашила, казались так далеко. Клара была нужна мне сегодня. Нужна Клара, чтобы не быть без Клары. Клара, чтобы отгородить меня от вещей, которые, скорее всего, никак не связаны с Кларой, но нашли в Кларе заслон от жизненных неожиданностей. Теперь образ ее останется со мной на весь день. Гулять по городу и проецировать его на каждый магазин, здание, на все. Встречаться с людьми и грезить, что ты не с ними, а с ней. Увидеться с другом и не найти другой темы для разговора. Оказаться в лифте с соседями и жаждать излить на них все свои горести, если вдруг спросят: «Как ваши дела?»

Мы договорились созвониться в середине дня. Я не удержался: «Не заставляй меня ждать целую вечность».

Не заставлю.

Твердо, как подводя итог, и с чувством – имеется в виду: «Не рыпайся, детка». Тон ее обещания привел меня к выводу: она не только мне не позвонит, она приняла такое решение именно из-за того, как я об этом попросил. Плаксиво, удрученно. Мог бы с тем же успехом сказать: не позвонишь – я покончу с собой.

– Вот и хорошо, – сказал я, пытаясь показаться самому себе решительным, бодрым, деловитым.

– Вот и хоррор-шо, – откликнулась она, тут же продырявив мою напускную твердость.