Я намеренно откладывал это слово до последнего, точно пытался проверить всю фразу, прежде чем решиться ее произнести.

– Встает?

Было слышно, что я застал ее совершенно врасплох. Неужели она попросит меня не говорить непристойностей?

– Князь. – Голос сокрушенный. Или страшно разочарованный. Или она так говорит со сна, или прочитала мои мысли и распознала тяжесть, тоску и боль, стоящие за этим словом, в котором секс – в этом-то признаться просто – доведен до душераздирающей грани, а это невозможно, это куда сложнее? Или она просто размышляла, как поделикатнее сформулировать: «Никогда ты еще не выглядел так жалко» – преамбулу к долгим репримандам, цель которых – отрезать мне яйца и настрогать из них полосок для жюльена.

– Почему «Князь»? – откликнулся я, воспроизводя натянутую ноту в ее голосе, не до конца уверенный – это я так беру назад и смягчаю собственное признание или заставляю ее признать, что она сглупила, приняв его на веру. Или я пытаюсь заставить ее сказать то, чего она не говорит, сказала не до конца, может, никогда не скажет – или то, что она неопределенно высказала всего секунду назад, теперь нужно прояснить, чтобы мы вдвоем оценили подлинный смысл?

– Почему? Отчасти потому, что тебя это мучает, а я не хочу, чтобы ты вот так вот мучился.

– А отчасти? – Будь, что будет, я уже ко всему готов.

– Отчасти… – Она явно колебалась: вот прямо сейчас поднимет ставки и выйдет на новую, опасную и болезненную территорию между нами, прихватив эти полоски для жюльена, которыми мы обменялись, и окончательно сотрет их в порошок. – Потому что я не хочу, чтобы завтра утром ты мне позвонил и сказал: «Клара, вчера ночью я предавался с тобой любви».

Я был обескуражен. Чувствовал себя обиженным, обличенным, рассерженным, смущенным, точно рак, которому рассекли ланцетом панцирь и сняли, а голое корявое тельце держат всем напоказ и вот-вот бросят нагишом в воду, на осмеяние и поругание другим ракам.

– Необязательно было надо мной смеяться и мучить меня. – Я впервые признался в своих мучениях. – Ты правду сказала, я, наверное, действительно жалкий, это у меня такая огромная, никуда не влезающая, слюняво-сопливая, мрачно-угрюмая фигня, что хромает на последней ноге…

Секунда молчания – не потому, что она прилежно меня выслушивала или хотела утешить: да ладно, не истери, – а потому, что ей явно не терпелось вставить свое слово.

– А я ее прогнала?

Ей хватило секунды, чтобы вернуть мое расположение.

– Безусловно.

Я услышал, как она улыбается.

– Почему ты улыбаешься?

– А ты почему? – А потом, через миг, ни с того ни с сего, будто уловив связь, которая от меня ускользнула: – Что на тебе сейчас надето?