Или я сам себя пугаю?

Жуя вафлю, которую я обильно полил настоящим сиропом, я вспоминал, как разговор принял иное направление. Я собирался спросить, почему она назвала меня жалким. Но одернул себя и вместо этого спросил, почему она не пришла на ужин. Этот вопрос повлек за собою другой, потом еще один – не потому что мы говорили друг другу что-то особенное, а потому что вопрос и ответ, вне зависимости от их сути, позволяли нам произносить слова в едином ритме, полушепотом, они сближали нас и обозначали траекторию, обусловленную не столько нашими репликами, сколько тональностью наших реплик, наших голосов. Все, что мы сказали прошлой ночью, вне зависимости от траектории, при всей произвольности сказанного, должно было повести нас туда и только туда, неизбежно.

– Почему ты не пришла на ужин?

– Потому что ты сказал, что тебе тоскливо, и в этом прозвучала дикая фальшь.

– А чего ты так и не сказала?

– Потому что ты понял бы не так и мы бы поссорились.

– Почему тогда ты не помогла мне спасти положение?

– Слишком много было околичностей, а еще я знала, что ты меня наказываешь.

– Каких околичностей?

– Вот таких околичностей, Князь. Тех, которые мешают столь многому.

– Чему именно?

– Ты прекрасно знаешь, чему именно.

– А чего было знак не подать?

– Знак? Встретиться с тобой ночью в холодрыгу, отправиться на следующий день к черту на рога, проводить с тобой каждую минуту – нужен еще какой-то знак?

– Ты хоть представляешь, как на меня действуют твои слова?

Повисло молчание. Я понимал, в чем его суть. Не слов не хватало, а способов уклониться от слов, которые – это мы знали оба – произнести необходимо.

– Я хочу того же, чего и ты, – выговорила она наконец.

– Ты так хорошо меня знаешь?

– Я знаю, что ты думаешь, как ты думаешь, знаю даже, что ты думаешь прямо сейчас.

Много я знал способов ей возразить. Но не стал.