Не без гордости могу упомянуть, что отец Алексей Князев, которому я сдавал первый экзамен, по библейской истории, сказал, что так хорошо ему еще никто не отвечал.

Обедать студенты ходили в социальный ресторан, где для бедных и учащихся цена была дешевая. Кормили нас там почему-то преимущественно китовым мясом! Ну и что же: оно было довольно вкусное.

Да и в те годы молодости аппетита хватало…

Пользуясь свободным временем, я активно сотрудничал с антикоммунистическими журналами, возникавшими тогда в Германии и Италии, установил связь с Высшим Монархическим Советом в Мюнхене, получил назначение его представителем на Францию, установил связь и с монархической организацией «Русские Революционные Силы», имевшей базу в Греции. Да об этом, уж если бы писать, то надо бы отдельно…

А вот стоит упомянуть, что, когда в Париж приехал член Высшего Монархического Совета Юрий Мейер[213], я разослал повестки знакомым мне монархистам, снял помещение и устроил собрание.

Вышло так, что я был председателем, а Игорь секретарем. Сошлось несколько десятков человек, – и с этого началось оживление монархического движения, которое до того было определенно в застое после войны. Хотя, положим, Евгений Амвросиевич Ефимовский героически издавал уже, – на пишущей машинке! – журнал «Русский Путь», в котором я состоял деятельным сотрудником.

Возвращаюсь к быту. Через некоторое время устроили в институте столовую для студентов. Что вышло для нас всех крайне неудачно… Право на социальный ресторан мы потеряли, а кормить стали из рук вон плохо, – главное мало!

Студенты стали роптать.

Ректор Института, епископ Кассиан Безобразов[214] собрал нас всех для вразумления и наставительно заявил:

– Если вы думаете, что вам в пост станут давать скоромное, то на это не надейтесь.

На что я, не выдержав, ему сказал:

– Тут, владыко, имеет место недоразумение. Речь не о скоромном, а о количестве. Одной картофелинки, например, это недостаточно. Вот сербы – молодые, еще рост не окончился, а за войну голода натерпелись. Что хорошего, если наживут туберкулез…

Рассказывали, будто заведующий столовой, которому епископ Кассиан доверял, копил деньги на отъезд в Америку и пользовался капиталом, предназначавшимся на питание, чтобы отложить в запас на расходы.

Кассиан вразумительного ответа не дал, но с тех пор меня прочно невзлюбил. Впрочем, были и другие причины. Про него говорили, что он масон. В частности, так считали сербы. Я то это слышал, но не говорил. Но Кассиан и другие почему-то такие подозрения приписывали именно мне.

Правда, я некоторое время был в переписке с Житковым, крупным антимасонским деятелем, жившим в Бельгии: но это я разумеется, хранил в тайне.