Концепция утопического сектантства отчасти совпадает с мыслью выдающегося историка русской революции Мартина Малиа, чье место, кстати говоря, в университете Беркли занял Слезкин и с которым он был хорошо знаком (я тоже общался с Малиа в свое время). Малиа считал, что главной идеей революции и революционеров было «осуществление утопии». То есть нечто милленаристское, про конец света и жизнь будущего века. Что во всей полноте мы видим у Слезкина.

Проблема в том, что у Слезкина это не метафора – «большевики похожи на религиозную секту», «большевики – это как будто бы религиозная секта», – а утверждение реальности этого, то есть «большевики – это и есть на самом деле религиозная секта», и точка.

Однако без большой натуги можно назвать команду большевиков «заговором либертинов» по маркизу де Саду, ибо разнообразнейшего «садизма», половой вседозволенности и сладострастного детоубийства – в сочетании с идеями социальной справедливости, защиты прав обездоленных, борьбы с лицемерием – было там слишком много, просто изо всех щелей лезло, прямо по «Жюльетте» и «Философии в будуаре».

С чуть большей натугой, но можно представить себе большевиков как некий своего рода посвятительский орден (масоны, розенкрейцеры, всякие там иллюминаты) – структура и символика похожи. Однако я на днях беседовал с одним правоведом, и он сказал, что с легкостью мог бы описать большевиков первых лет революции как весьма типичную ОПГ и найти массу соответствий в организации и идеологии разнообразных «мафий», «каморр», «коз ностр», «якудз» и т. д.

По мне, так это, скорее всего, была ОПГ. Но и это неправильно. Это сектанты, не розенкрейцеры, не либертины и не мафиози. Это просто дорвавшаяся до власти политическая партия (пускай и «нового типа», скорее «активистская», чем «электоральная»).

И судить о них надо как о партии, и их судить как партию, как политических деятелей, а не как религиозных фанатиков. Иначе – мы влипаем в смоляное чучелко.

Вот пример. Слезкин пишет о последних часах жизни Сергея Миронова, палача Сибири, который ради возможности истреблять людей изобрел «Сибирскую повстанческую армию» и был едва ли не рекордсменом СССР по числу расстрельных приговоров. История чисто сталинская по драматургии. После отставки Ежова он беспокоился о себе. Но потом его с женой пригласили в Кремль на новогодний банкет, как бы показав, что к нему вопросов нет. Но 6 января 1939 года (был выходной день, хотя пятница) вдруг позвонили из Наркоминдела и попросили срочно приехать «по вопросу концессии о рыболовстве с Японией». Он понял, в чем дело, поехал – но на полдороге оставил машину и девять часов бродил по Москве. С пяти вечера до двух часов ночи, когда все-таки решил сдаться (хотя маузер был с собой). Его жена пишет об этом со всей нежностью – дескать, он не хотел кончать с собой, потому что тогда бы он как бы подтвердил свою вину и тогда его семья пострадала бы (с. 769–770).