«Что Миронов делал в течение девяти часов в заснеженной Москве и что он думал о невиновности и справедливости, остается загадкой», – пишет Слезкин. На презентации 21 марта в лектории Музея Москвы автор сказал, что «эти девять часов делают обер-палача Миронова отчасти как бы и даже мучеником».
Странное дело. Можно ли то же самое сказать о Гиммлере, который сутки или чуть более пробирался в Данию под чужим именем, в виде жалкого полуслепого инвалида? А на вопрос, что Гиммлер думал в эти часы, – ответ простой. То же, что и Миронов: как бы спасти свою шкуру.
Но это так. Вкусовое. Книга прекрасная, полезная, захватывающая. Во всем, кроме этой странной фантазии про «религиозную секту ВКП(б)». Фантазия оправдания… Ох.
11 апреля 2019
11 апреля 2019
Наслаждаются. «К юбилею Набокова единственный в мире музей Набокова празднично уничтожают. В доме, где родился писатель, активно отбивают лепнину и деревянные украшения под предлогом обустройства музыкальной школы», – пишет Евгения Коробкова.
Мне кажется: кто это приказывает и кто это делает – не просто неумные администраторы и тупые исполнители. Мне кажется, эти люди испытывают садистические оргазмы, когда уничтожают что-то изящное, старинное, драгоценное – и при этом чужое. Это сродни чувствам, которые испытывает пилот бомбардировщика над старыми кварталами города, с дворцами и церквами. Или «пальнем-ка пулей в святую Русь».
17 апреля 2019
17 апреля 2019
Новый жанр: миленькие трагедии. Это когда всё ужасно-ужасно-ужасно (муж/жена бросил/а, с работы выгнали), но потом стоишь у окна, смотришь, как под дождем бегут какие-то дети, и вдруг чувствуешь, что жизнь только начинается…
И тут звонит телефон!
* * *
Мой друг Дима Быков опасно заболел. Дима, выздоравливай!
19 апреля 2019
19 апреля 2019
Литература, дача, обед и сосед. В первой половине сентября 1956 года Пастернак получил из редакции «Нового мира» предельно резкий отказ в публикации своего романа, подписанный в том числе и Фединым.
А 20 сентября Борис Леонидович письмом пригласил своего старинного друга и соседа, как обычно, отобедать на даче. Причем, чтобы не ставить Константина Александровича в неловкое положение, специально предупредил:
«Дома ничего не знают о судьбах романа, о редакционном послании и т. д.»
Даже интересно – а Федин пришел обедать?
Пишут, что в день похорон Пастернака он занавесил все окна и запер все двери на своей даче (она была соседняя). Но это было через 4 года. А тогда – пришел ли? Если бы пришел, это было бы мило. Он бы сказал, прощаясь: «Ну ты же понимаешь, Боря…» А тот бы ответил: «Да, конечно, Костя…» Они бы обнялись.