Нино закончила химико-технологический институт и держала с подругой крошечный магазин, торговавший авторским мылом с ароматом лаванды, кедровых орехов, карамели, меда. Мыло выпускалось не только подушечками, но также в форме месяца, глаза, лодочки и упаковывалось вручную в мягкую овсяную бумагу. После того как их с Костей вместе задержали на Маяковке с плакатами о конституции, они вместе ходили на митинги, держались за руки, стоя в пикетах, и вскоре говорили о любви с тем же пылом, что и о борьбе.

Через полгода они поженились. Сотрудница загса, куда пара пришла расписываться, обратила внимание на синяк под глазом у жениха и забинтованную ногу невесты. Хотелось полюбопытствовать, отчего торжественный день молодые встречают в таком непарадном виде, но, взглянув на выражение лиц новобрачных, она ничего не спросила. Когда шли из загса, Костя сказал:

– До какого-то времени мне казалось, что любой человек хорош, пока не доказано обратное. А теперь я не верю, что люди вокруг добры, надежны, что они будут бороться с несправедливостью. Пока не увижу своими глазами. Вот ты хороший человек. Но ты исключение.

– Нет, Котэ, хороших людей много. Просто мы с тобой слишком часто приближаемся к тем, с кем нужно сражаться.

Вскоре Костя продал московскую квартиру, купленную всего пару лет назад, и вместе с женой переехал в Тбилиси, дав слово не возвращаться в Россию, пока она не освободится от рабства и беззакония. «То есть никогда?» – смеялась Нино, которая пока не стала продавать ни квартиру на Автозаводской, ни долю в своем магазине. Костя пожимал плечами: он поставил такое условие – себе или стране – и выполнит его. Мать, сестры – все они могут видеться с ним, приехав в Грузию.

Молодые поселились в очаровательно ветшающем доме на улице Ладо Асатиани у родителей Нино, Костя мгновенно нашел работу в большой международной компании. И не было бы предела радости молодоженов, если бы отец Нино, Георгий Луарсабович, не взял за правило бранить при Косте российскую власть и российские нравы. Хотя по существу Георгий Цихистави говорил то же самое, что и сам Костя, здесь, в Грузии, эти слова почему-то вызывали протест. Якорев никогда не возражал тестю – да и что он мог возразить? – но после таких разговоров мрачнел и умолкал.

– Черт знает, что такое… Но здесь, в прекрасном Тбилиси, в этом доме, рядом с тобой – мне обидно за Россию, которую я осуждаю в тех же выражениях, что и твой отец, – жаловался он жене. – Может, мне жаль мою страну, может, я принимаю эту брань и на свой счет… Или мне кажется, что из Грузии критиковать Россию слишком легко?