На картинах Лира с тонко подмеченными деталями изображался укрытый зеленью город, цветущий и раздольный, где на видах с воды на первом плане – морские крепостные стены{869}. Он писал о кипарисах, чьи ветви касаются воды, и об изысканных сластях из мастиковой смолы, сахара и розового масла, «чье название ускользает от меня» (рахат-лукум). Художник ценил город за те его черты, которые в отдельных местах живы и по сей день: яблоки, созревающие на elmalik –  полках над окнами, meyhanes –  лавочки, что держат греки или армяне (Эвлия Челеби писал, что в середине XVII в. в городе их было больше тысячи) и где продают продукты и алкоголь. В Константинополе любили перекусить на улице: мужчины и женщины покупали закуски возле уличных печей и у торговцев или же ели в столовых при мечетях (или в раздаточной янычар, пока тех не распустили). Собственные кухни в Стамбуле могли себе позволить только очень богатые люди.

Пока Лир был в Стамбуле, случилась трагедия – разгорелся страшный пожар. В городе были узкие улицы, деревянные строения и открытые жаровни, так что неудивительно, что возгорания случались так часто. Рассказывая об этом ужасе, Лир писал, что ночное небо стало светлым, как днем. Он видел, как носильщики переправляли семьи со всем их скарбом в безопасное место, в кладбищенские сады. На своих набросках, которые становились все более душевными по мере того, как Лир начал понимать, что дух города не в общем впечатлении, а в нюансах, он изображал Костантинийю до того, как во второй половине XIX в. атмосфера на ее улицах кардинально изменилась.

Рыбацкие домики на Босфоре кисти Эдварда Лира. Один из самых первых дагеротипов этой картины. Дагеротипы Стамбула делали год-другой после их изобретения

Эдвард Лир был не единственным, кто в 1848 г. приехал в этот город с Запада. По всей Европе был неурожай, наступил голод, и весь континент сотрясали революции. А в Османской империи продовольствия было вдоволь, а значит, не было и восстаний. Когда во Франции свергли монархию, находившийся в Костантинийи английский дипломат Перси Смайт писал о «восторженном ажиотаже», воцарившемся в городе, когда итальянцы «на глазах недоумевающих турок подбрасывали шапки, празднуя свободу и крича… “Vive la République!”»{870}. Стамбул наводнили толпы либералов из Венгрии и Польши, и свободомыслящий султан Абдул-Меджид I согласился принять этих политических беженцев.