Как бы ни были «альтернативны» их завсегдатаи, кафе должны были соблюдать распорядок в одном: они закрывались в неприлично раннее по меркам богемы время. Как и в других советских городах, в Ленинграде официально не было ночной жизни – 11 часов вечера были для кафе по всему городу часом икс, хотя большинство закрывалось даже раньше. «Ночная смена» существовала только в барах и ресторанах главных отелей «Интуриста», но эти заведения были недоступны большинству ленинградцев. Тем, кто хотел продлить вечер, приходилось двигаться дальше – в какую-нибудь темную подворотню, чтобы купить водку у уличного торговца (нелегальная, но допустимая практика), а может, и домой к тому, кто живет поблизости (или сначала первое, потом второе)[1229].
В таких ночных местах разговоры тоже не смолкали. Что не обязательно исключало прочее: И. Бродский и его друзья, например, любили не только поговорить о литературе, но и поиграть в литературные игры, предпочитая комические стихотворные импровизации [Штерн 2001:94-101][1230]. Однако многие ленинградские компании были более склонны к содержательным политикофилософским дискуссиям. В 1970-е эти дискуссии превратились в регулярные, хотя и подпольные семинары, часто сознательно «диссидентского» характера[1231].
Разговоры на свежем воздухе
Разговоры на свежем воздухе
Разговаривать не обязательно было в четырех стенах. В городе имелось множество мест, где люди любили «гулять» – и не только в значении «прогуливаться». «Гуляние» в другом смысле (разгул) категорически не поощрялось строгими ленинградскими нормами общественного порядка, согласно которым запрещались распитие спиртных напитков в общественных местах, купание там, где это не разрешено, «порча памятников, малых архитектурных форм и инвентаря на улицах, в садах, парках, зрелищных предприятиях», а также и езда на мотоциклах и мопедах, «создающая шум, мешающий отдыху граждан», и даже громкое пение[1232]. В результате правила приличия требовалось соблюдать даже на задворках, не говоря уже о главных пространствах города.
Первым среди главных, безусловно, был Невский проспект, служивший даже в советские времена местом, где можно было «показать себя». После революции улица, по которой прежде фланировала изысканная публика, на глазах демократизировалась: теперь по ней взад-вперед сновала разношерстная толпа – от оборванных нищих до компаний в вечерних нарядах. В 1960-е более фешенебельная «солнечная» (обращенная к югу) сторона проспекта между Литейным и площадью Восстания была известна среди молодой богемы как «Бродвей» или «Брод» и служила местом «сборищ»[1233]. Название ушло вместе с поколением, но любовь к месту сохранилась.