Но и сформированные планы подвергались непрерывной коррекции. Они не выполнялись в целом, если иметь в виду макроуровень советского пятилетнего плана, и имели волатильность (то есть нестабильность в выполнении) в случае каждого конкретного экономического субъекта, на которого выпадало «плановое задание». Не выполнялись и задания по распределению созданных в результате труда ресурсов.

Хотя большая часть произведенной продукции в итоге оказывалась у тех, кому она предназначалась, значительное количество поступало на квазисвободный рынок ресурсов, распределяемых в обмен на какие-то товары или услуги, пусть это была даже выданная расторопным «толкачом» бутылка алкоголя или пачка импортных сигарет.

В целом эти процессы были достаточно естественны, поскольку являлись искаженным отражением реально существующей нормальной (западной) рыночной экономики. Она в реальном своем функционировании тоже непрерывно модифицируется в зависимости от усилий различных политических групп и лоббистов, отражающих интерес определенных институций, социальных или политических групп.

Кроме того, в желании все планировать и все держать под контролем, используя для этого политику административного кнута и пряника премирования, плановые органы не видели и не понимали ситуаций, когда взаимосвязь их решений становилась тормозом для совершенствования экономики. Например, завод запланированно производил металл с определенными свойствами для внутризаводского производства. За производство запланированного металла в запланированных объемах и тем более за его перепроизводство он получал премии. За отправку остатков металла на переплавку в качестве лома тоже получал. Однако если новая технология позволяла существенно экономить металл, завод лишался этих премий от государства и не факт, что что-либо получал взамен[817]. Одновременно по другой линии плановые органы требовали эффективности и рационализации, которая в каких-то случаях и была возможна, но ее (реальную) крайне сложно было планировать. Поэтому предприятия и учреждения проводили массу «показушных» мероприятий по рационализации и предъявляли проверяющим абсурдные образцы «рационализаторских предложений».

Все эти «коррекции» запланированного и даже радикальные перемены в планах согласно воле («волюнтаризму») политического руководства приводили к реальному хаосу, превышающему тот, который, как подразумевается, существовал в «капиталистической экономике». На «Западе» экономическое взаимодействие обеспечивала система временных договоров, обеспеченных репутацией и финансовыми обязательствами компаньонов, исполнение которых контролировалось действующей и независимой судебной системой. В советской «плановой экономике», с одной стороны, существовала система постоянных выстроенных производственных «цепочек», каждый агент в которых был связан с другим указанием «директивного органа», а с другой стороны, наличествовали широкие возможности директивного перераспределения ресурсов, задействованных в этой цепочке, причем приказ о перераспределении ресурсов или новых заданиях одного из агентов в цепочке мог поступить в любой момент. Условные 10 тыс. автомобилей по велению высшего чиновника могли появиться на уборке урожая в одном из регионов и «спасти ситуацию»[818]. А могли не появиться и обеспечить выполнение и перевыполнение планов в двух-трех других регионах. Распределение дефицитной продукции и ресурсов становилось делом администраторов различного уровня, которым нередко по долгу службы и не полагалось это делать, но они обладали политическим ресурсом для своего «волюнтаризма».