Потом он взял ее за руку.

— Пойдем ужинать. Не переживай о своей маме. Я оставил ей денег. Я положил ей на кровать денег достаточно, чтобы купить продуктов. На неделю. Или на месяц. Ей надо бы выйти из дома. Слишком много спать вредно. Тогда у человека начинается депрессия. Движение, вот что лечит. Даже если не очень хорошо себя чувствуешь, надо двигаться. Но с твоей мамой все будет хорошо. Наверняка так и будет.

Он говорил как старик на чаепитии в доме престарелых, болтал и болтал без умолку, и никак не мог перестать: ему нужно было успокоить и успокоиться.

По высокой траве они прошли к ресторану. Девочка держала его за руку. Она остановилась.

— Сэр, — сказала она.

И показала на зверя.

Он его не заметил. Его мысли были где-то очень далеко. На улице Ван Эйгхена. Рядом с супругой, которая купила для Тирзы платье. Она годами не общалась с ними, а тут вдруг принесла платье перед его поездкой на другую сторону света. Как это было на нее похоже. Непредсказуемая. Импульсивная.

Зверь стоял метрах в двадцати от них. Хофмейстер видел таких только на картинках, на фотографиях в книгах. Сюда хотела Тирза. В Намибию. Ради диких зверей, но прежде всего ради чего-то другого, ради культуры. Культура. Он улыбнулся.

Хофмейстер не верил в культуру, насколько в нее вообще можно было верить. Что такое культура? Его стратегия выживания была в том, чтобы приспособиться, в умении быть незаметным. Или это тоже культура? Чем незаметнее, тем лучше. Незаметные неуязвимы.

Но своих детей он старался воспитывать по-другому, критически настроенными личностями, которые видели бы в обществе не просто ловчую сеть, а клетку, которые блистали бы, были бы самыми лучшими в бассейне, в музыкальной школе, в латыни и греческом, в физике и математике. А тогда сами собой появятся и деньги. Любая настоящая свобода — это деньги, а если деньги не могут дать свободу, значит, их просто мало. Но там, где Хофмейстер видел свободу, Тирза и Иби подозревали капиталистический заговор. Сейчас это снова стало модным. И чем чаще Хофмейстер пытался убедить их, что это не заговор, а свобода, тем меньше они ему верили.

Когда она была еще ребенком, у Тирзы были все основания быть счастливой. Она была сверхвысокоодаренной, она участвовала в соревнованиях по плаванию и выигрывала их, она играла на виолончели лучше, чем все дети ее возраста. Но на пике своей сверхвысокоодаренности она решила заморить себя голодом. Это был смертный грех, преступление.

— Красиво, правда? — сказал Хофмейстер девочке. — Красиво.

Он сам не знал, говорил ли он о звере, которого они увидели, когда он убегал от них по высокой траве, о хижине или вообще о мире в целом.