Персонал отеля был с ним вежлив, но сотрудники подчеркнуто соблюдали дистанцию. Ни один из них не спросил, как дела с его дочерью. Нашлась ли она. Или куда он теперь собирается. Чаевые, которые он оставил для горничных на тумбочке, вернула ему начальница службы горничных, пожилая белая женщина. «Вы забыли это, господин Хофмейстер», — сказала она.

Он не осмелился сказать, что вовсе не забыл эти деньги, и, смутившись, сунул их в карман.

Молодой человек, который днем выполнял обязанности садовника, помог ему с чемоданом. Когда вещи были загружены в «тойоту», он показал на свою обувь. Кеды.

— Они очень мне велики, сэр, — сказал он. — На четыре или пять размеров.

Ребенок держал Хофмейстера за руку, она смотрела на мужчину, цвет кожи которого был еще темнее ее собственного.

— Мне подарили их, сэр, но они слишком большие, — сказал садовник. — Я не могу в них ходить.

Дверь уже была открыта. Они были готовы ехать, отец Тирзы и его попутчица.

— У вас есть деньги на хорошие ботинки? — Голос садовника прозвучал так, будто он задал вопрос, который нельзя было задавать. Запрещенный вопрос.

Хофмейстер посмотрел на босые ноги ребенка, потом на кеды садовника и подумал, чем они плохи? Это ведь все равно лучше, чем ходить босиком.

Несмотря на то что он уже дал парню двадцать намибийских долларов, он протянул ему еще сотню. Усадил девочку на переднем сиденье и показал, как пристегивать ремень.

Портфель и шляпу он положил на заднее сиденье. Напоследок он еще помахал садовнику, который один из всего персонала вышел проводить нидерландца, который прожил у них намного дольше, чем планировал сначала.

Хофмейстер ехал в сторону Окаханджи. Было уже темно. Он включил радио, немецкую станцию Намибии. С популярными шлягерами. Эту музыку почти нигде уже нельзя было услышать. «Theo, wir fahr’n nach Lodz. Steh auf, du altes Murmeltier, bevor ich die Geduld verlier. Theo, wir fahr’n nach Lodz»[9]. Хофмейстер тихонько подпевал себе под нос: «Du altes Murmeltier», — бормотал он. Время от времени он поглядывал на девочку на соседнем сиденье, но она как будто не реагировала ни на музыку, ни на его пение.

В тридцати километрах к северу от Виндхука он увидел вывеску: «Ранчо Окапука». Но он уже разогнался слишком сильно, чтобы вовремя остановиться. «Значит, поедем дальше», — решил он. Но километра через три все-таки решил развернуться. Ему показалось, что дальше ничего уже не будет, что ранчо Окапука было единственным местом, где можно было сделать остановку между Виндхуком и Окаханджей.