Рука теперь лежала у него на щеке. Пальцы словно играли на ней, как на пианино. Он подумал: она меня щекочет. Мне щекотно.

— Каиса, — шептал он, — ты не представляешь себе, как я стоял там. Мне казалось, это были долгие минуты, но это были какие-то секунды, а они казались мне минутами, часами, как будто прошло полжизни. И хоть я ничего не говорил и ничего не делал, они меня вдруг увидели. А может, услышали. А может, почуяли что-то. Но как бы то ни было, Мохаммед Атта повернул ко мне голову. И тут я подумал: ведь все это уже случилось со мной однажды. Неужели я настолько старый, что теперь все со мной должно случаться по два раза? А Тирза тоже увидела меня и сползла со стола. Она даже не была совсем раздета. Она была… Она была наполовину раздета, даже совсем не раздета вообще-то. И я тогда подумал: почему на моем обеденном столе? Обеденный стол — это стол, за которым люди едят. Слово говорит само за себя. За ним едят. Я подумал: Мохаммед Атта, ты отнял у меня все мои деньги, а теперь ты отымел мою дочь на моем же столе, на обеденном столе, который принадлежал еще моим родителям. Да, они в последние годы даже не открывали мне дверь, но это другая история.

Рука ребенка двигалась теперь по его лбу.

— Каиса, — прошептал он, — твоя рука такая нежная. Такая нежная. Это так приятно. — Он задумался. На пару секунд, на пару минут. — Да, — сказал он. — Она вскочила, Тирза, и она сказала: «Папа, что ты тут делаешь?» Она не рассердилась на меня, она удивилась. Может, немножко возмутилась, что я был там. И может, мне надо было сказать им: «Нет, что это вы тут делаете? Это же обеденный стол. Мы же будем есть за ним вечером». Но вместо этого я подумал: «До чего же она красивая, моя Тирза, до чего она милая. Какое милое у нее личико. Прекрасные глаза и хороший характер. Заботливый. Даже когда она была крохой, она обо всех заботилась. Нам не нужно было с ней нянчиться, это она с нами нянчилась». И я вдруг вспомнил ее первые ботиночки, которые я для нее купил. Они были такие крошечные, их могло поместиться у меня на ладони два, три, четыре. Я их сохранил, первые ботиночки моей Тирзы, они лежат сейчас где-то в шкафу на улице Ван Эйгхена. И я подумал, она же настоящая царица солнца, я подумал, она же только моя царица солнца, моя самая любимая царица солнца, вот кто она. И тогда я взял кочергу и ударил ее. Я ударил ее по голове. Она тут же упала, а я ударил ее еще раз и еще, когда она уже лежала на полу, и я опять ударил ее и еще раз, и пока я бил ее, я все время думал: она моя солнечная царица, я люблю ее больше всего на свете, мою солнечную царицу. И еще я думал о ее первых ботиночках. Синие ботиночки, без шнурков, с застежками на липучках.