— Тебе холодно? — спросил он. — Каиса?

Ответа снова не последовало. Он почувствовал что-то у себя на щеке. Рука. Рука Каисы.

Она гладила его, так ему показалось. Она положила руку ему на лицо. Но ее голова неподвижно лежала на подушке.

Он не шевелился. Рука осталась у него на лице.

Тишина. Тишина и темнота. Вот чем была пустыня ночью. Время от времени они слышали ветер.

— Знаешь, что было с Тирзой, — тихо сказал он. — Знаешь, что это было? — Ему не нужно было шептать, но он все равно говорил шепотом. Здесь было так тихо, что его голос был слышен далеко вокруг. — Она была похожа на меня. Вот в чем было дело. Она была… Она была…

Рука медленно двигалась по его лицу, как будто рука слепого. Рука не гладила его, а искала. Но что искала эта рука, рука Каисы?

— Я зашел в гостиную… — сказал он шепотом. — В гостиную, которая принадлежала еще моим родителям, а там лежала она. На столе. Тирза. Она не слышала меня. И он тоже меня не слышал. Это так шумно, Каиса, секс — это столько шума, и поэтому он так неприятен для посторонних. Этот шум. Эти звуки. Один сплошной шум.

Рука на лице Хофмейстера не останавливалась. Она трогала его рот, его уши, его нос. Она изучала все.

— На самом деле я хотел тут же уйти. На кухню. Я там что-то делал. Уже не помню, что именно. Наверное, пил вино. Итальянский гевюрцтраминер. Но я остался. Я так удивился, что она меня не услышала. И остался там, и я смотрел. Это было так бездушно, без капли любви, Каиса. Я вдруг это увидел. Насколько это было бездушно. Как…

У него пересохли губы. Ему хотелось пить, но он не взял с собой на крышу воды и слишком устал, чтобы за ней спуститься, чтобы идти и искать в домике бутылку воды.

Рука остановилась у него на носу. Нельзя сказать, чтобы это было неприятно. Она была приятная, эта рука. Нежная.

— В сексе нет любви, — прошептал он. — Вообще, всегда, при любых обстоятельствах, я так думал. И я увидел. Это не должно было меня удивить, но все-таки я удивился. То есть зверям ведь неведома любовь, они знают разве что страсть. Животную страсть. Они чувствуют ее, как голод, жажду, усталость. И я подумал: что здесь происходит? Что тут вообще происходит? Мою дочь хорошенько имеют, вот в чем тут дело, вот что тут происходит. И эти слова, что ее хорошенько имеют, они застряли у меня в голове, стали кружить по ней, они засели в ней, как… как молитва, Каиса. «Ее отымели, — думал я, — ее хорошенько имеют, вот что моя дочь получает от жизни». И я посмотрел на его задницу, на задницу Мохаммеда Атты, и я подумал: до чего она белая. До чего же белая задница у цветного темного парня. Надо же, как забавно. Белая задница. Я стоял там, у камина, я смотрел, как она двигается назад-вперед, эта задница. Как в кино. Я мог бы уйти, как и пришел, тихо и осторожно, но я не ушел. Я не мог пошевелиться. Я стоял там и смотрел на эту белую задницу.