Он снова сел, взял у ребенка бутылку и сделал глоток.

— Раньше, — начал рассказывать он, — по воскресеньям они всегда приходили к моей двери, свидетели Иеговы. Я всегда открывал им, хотя моя супруга была против. Но я считал, что нужно быть вежливым, даже в тех случаях, когда к тебе на порог приходит кто-то, чтобы спасти твою душу. И тогда они говорили мне что-то вроде: «Господь ищет вас». Что-то такое. Но меня искал песок, ты разве не чувствуешь, как этот песок меня ищет? Может, про это и говорили те свидетели Иеговы. Я не знаю. Что это песок меня ищет. И всегда меня искал. Может быть.

Он открыл портфель, оттуда высыпался песок.

— Смотри, — сказал он. — Я сейчас сяду где-нибудь, неважно где, где-нибудь здесь, тут все дюны одинаковы, и открою мой портфель. Все, что мне нужно, в нем есть. Четыре карандаша, рукопись, которую я читаю, блокнот Тирзы, ее ежедневник, айпод Тирзы, подзарядка к нему. Я все это расставлю вокруг и буду ждать. Я сохраню добрые воспоминания о четырех карандашах. И о Тирзе, царице солнца. И об этом портфеле. Это подарок моей супруги. Так я и буду сидеть с этими вещами, я буду очень спокоен. Я буду смотреть на карандаши, потом снова на блокнот Тирзы, а затем на портфель. Так я себе это представляю. Потом придет песок и сжалится надо мной. А тебе надо потихоньку возвращаться. Не слишком быстро, потому что я не хочу, чтобы меня нашли. «Господь ищет вас» — так говорили свидетели Иеговы. Но я не хочу, чтобы меня нашли. Ни Господь, ни люди. Теперь ты все знаешь. Теперь ты должна вернуться. Здесь наша игра заканчивается, Каиса. Я пройду еще немного вперед, а ты вернешься назад.

Он поднялся. Зажал под мышкой портфель. Но Каиса схватила его за руку и не отпускала. Она вцепилась в его руку, и в тот момент, когда он вот-вот готов был вырваться, она его укусила.

— Ай! — закричал он. — Ты что, с ума сошла?

Звук тут не улетал далеко. Его не услышали бы и дикие звери. Он и сам себя почти не слышал.

Но она воспользовалась его замешательством и все-таки потащила его вниз.

Хофмейстер упал на песок, а она вскарабкалась на него сверху.

Она вцепилась в него, и он в конце концов тоже ее обнял.

Порыв ветра швырнул в них горсть песка, песчинки попали ему в нос, он попытался их выдохнуть.

И тут Хофмейстер вдруг задрожал, его стала бить дрожь, и потом наконец пришли слезы. Не потому, что он собирался исчезнуть, не потому, что он сожалел об упущенных возможностях: если почти все в твоей жизни — упущенные возможности, то к чему сожалеть о чем-то в отдельности? И не потому, что он скучал по своей солнечной царице больше, чем готов был признать, а потому, что он почувствовал, потому, что он вдруг точно понял, что не может оторвать себя от этого ребенка. Что он снова оказался слишком слабым, чтобы оторваться, и что он не исчезнет. Пока нет. Не так, как он надеялся, не так, как он представлял себе, не так, как он придумал.