Дом оказался очень похожим на обычный московский, только был, пожалуй, крупнее. Дорожки вокруг него окружали аккуратные клумбы и кусты зелёной изгороди.

Они вошли в подъезд. За стойкой сидел консьерж, смотревший на них со странным восхищением, как будто видел не посетителей, а по меньшей мере северное сияние.

– Hello, – очень медленно сказал он. – Where are you going?

– Hello. We’re going to eight twelve, – ответил Коньков.

Ему было неудобно, что на него смотрят так, как будто он пришёл из волшебной сказки.

Консьерж надолго задумался над словами Конькова. Наконец он глубокомысленно кивнул головой.

– Where are you going? – спросил он ещё раз.

– We’re going to eight twelve, – повторил Коньков.

Его словарный запас был ограничен, и он беспокоился, что не сможет поддерживать разговор.

Консьерж вытянул губы трубочкой, подудел, тихо засмеялся и спросил в третий раз:

– Where are you going?

Тогда Коньков и его люди просто прошли внутрь.

Консьержу полагалось позвонить в восемьсот двенадцатую квартиру, чтобы выяснить у жильцов, ждут ли они посетителей, но он пропустил группу Конькова, несмотря на то что не являлся ни агентом Ветрова, ни человеком Росси. Его необычное поведение было результатом параллельной работы советской разведки и американской службы ФБР, трудившихся над его состоянием одновременно, не подозревая об усилиях друг друга, – потому-то и эффект получился двойной.

Старший лейтенант Коньков и его группа проехали на лифте до шестнадцатого этажа и пошли по пустому, устланному ковролином коридору – до конца и направо – туда, где вверх тянулась узкая лестница, упирающаяся в ведущую на крышу дверь.

Они поднялись по лестнице и остановились перед дверью. Коньков осторожно попробовал её открыть. Ветров не подвёл, как он и предсказывал, дверь оказалась не заперта.

Коньков взглянул на часы: 10:50.

– Пошли, – сказал он шёпотом.

Схватка на крыше

Схватка на крыше