Альбом «The Third Reich’n’Roll», выпущенный The Residents годом раньше, стал воплощением еще одного простого, но остроумного замысла. Его составили «каверы» поп-хитов 1960-х годов, выхолощенные следующим образом: собравшись в студии, музыканты просто играли в своем неподражаемом стиле под «аккомпанемент» исходного чужого трека. Как только набиралось достаточно нового материала, оригинальная дорожка удалялась, и из записанной The Residents музыки получалась сбивающая с толку паразитическая конструкция – одновременно и оммаж первоисточнику, и комментарий к нему. Так поп-музыка обрела свой аналог «Стертого рисунка де Кунинга» (1953) Раушенберга или, скорее, изображения, которое возникло бы, если бы Дюшан стер репродукцию «Моны Лизы» Леонардо с ее хулиганской реплики, созданной им в 1919 году, и представил публике лишь добавленные к ней усы и козлиную бородку.

Термин «клептофония» (plunderphonics, от англ. plunder – воровство. – Пер.) придумал Джон Освальд, канадский студент, изучавший междисциплинарный авангард. Так он определил практики использования существующих звукозаписей для создания новых композиций. Но клептофония отличается от простого заимствования: она крадет нечто, обладающее культурной ценностью, мгновенно узнаваемое и, следовательно, полное культурных ассоциаций. Для реконтекстуализации такого материала нужна особая смелость, и, чтобы воровство сработало в полной мере, использованная запись должна была восприниматься как украденная, а не «заимствованная». К 1988 году, когда Освальд выпустил двенадцатидюймовый сингл «Plunderphonics», он уже обладал репутацией на славной экспериментальной сцене Канады, и его практика вписывалась в авангардные традиции найденного объекта и реди-мейда, незадолго до этого введенные в музыкальный обиход хип-хопом. Но после того как выяснилось, что он бесстыдно стащил что-то у Майкла Джексона, фокус его атаки сам собой сместился с действующих в поп-музыке культурных гегемоний на связанные с ними вопросы корпоративной собственности. Это возымело неожиданный эффект: скучные юридические тонкости нарушения авторских прав обернулись поводом для внезапного всплеска художественной трансгрессии и в результате сами вошли в поле эстетики.

Катлер, сотрудничавший и с The Residents, и с Pere Ubu, в своем эссе о клептофонии писал: «Вместе со звукозаписями родились новые „прошлое“ и „настоящее“: и то, и другое теперь всегда доступны по запросу». Бум клептофонии в середине 1980-х годов совпал, по мнению Катлера, с устареванием винила под влиянием цифровых технологий – CD в области потребления поп-музыки и семплинга в сфере ее производства: «В каком-то смысле семплинг возродил граммофонную пластинку как орудие кустарного творчества. Ностальгия вдохнула подлинность в аналоговый, экспрессивный голос. Устаревание дарит старому фонографу новую мифологию, и круг его истории замыкается: пассивное средство репродукции становится творческим инструментом». И здесь вновь можно вспомнить о коллекционерах пластинок в британских арт-колледжах времен джазового возрождения после Второй мировой войны. Они не просто придали характер фетишизма потреблению и прослушиванию винила (или, чаще, шеллака), но и, начав создавать собственные группы, играющие в нью-орлеанском стиле, выступили своего рода кураторами, подражавшими не столько музыке своих кумиров, сколько самому аналоговому процессу ее записи. Не случайно один из прорывных музыкальных инструментов, которые демократизировали технологию цифрового музицирования в середине 1980-х годов, – полифонический семплер от E-Mu Systems – получил название Emulator (англ. подражатель).