— Чудненько!.. Писк!.. Сейчас поедем в капиталку на реставрацию.

И куда-то за стену — громко, приказно:

— Девочки! Подавай!

С цокотом влетел резвый табунок тарахтелок лет по пятнадцати, в смехе погнал меня по коридору:

— Жих-жих, чух-чух!.. Жих-жих, чух-чух!..

Недоброе предчувствие опахнуло меня холодом.

Врач шествовал сбоку. Усмехнулся:

— Что, не нравится мой кордебалетино?

Я поёжился, ничего не ответил.

Только почему-то лихорадочно заподгребал под себя края простыни.

Слева, близко от лица, скакали в обнимку две птички. Щебетали вшёпот.

— Живописный вьюнок. Целуется на пять с тремя плюсищами! Кис-кис-мяу!

— Франт в твоём вкусе. Шоколадненький. В натурель! Надо брать!

— Natürlich…[169] Надо… Сижу вся в думах.

Одна поддела другую в бочок, и свистони запели с кокетливым приплясом:

В светлой комнате телега моя остановилась, и меня тихонько перепихнули на операционный стол.

С меня дёрнули простыню.

Я с крестьянской основательностью держал её, так что она лишь приподнялась с краю, натянулась, и возок слегка катнуло назад.

— Мальчик, ты чего вцепился в простынку, как комар в кожу? — капризно прошептала из толпы нагловатая чернушка.

Я отвернулся от неё, уставился в стену.